Смятение

В прихожей пахло морозом – тем самым московским морозом, который щиплет щёки и заставляет быстрее снимать перчатки. Аделия привычным движением сбросила шарф, слыша впереди, где-то за углом коридора лёгкие шаги. Эмбер не умела ходить тихо – она всегда будто несла с собой ритм, даже если это был всего лишь коридор съёмной квартиры. – Возьми телефон, детка, – протянула она на ломаном русском, чуть пританцовывая. – Я знаю, ты хочешь позвонить мне сегодня. – И тебе привет, милая, – скептически отозвалась Аделия, нарочито поднимая бровь. – Но я запрещу тебе общаться с Малининым такими темпами. Плохое влияние, понимаешь. Имя Ильи – Илья Малинин – прозвучало с лёгким уколом ревности, замаскированным под шутку. Эмбер только пожала плечами. – Ну, с Ильёй у меня есть что-то общее. – Оу, так ты про самовлюбленность? — фыркнула Аделия, наконец справившись с молнией на сапогах. – Скорее о предпочтениях. Типа знаешь нам нравится что-то запретное, обжигающе холодное. – улыбка не покидала лицо Эмбер, даже когда та хотела сделать вид нарочито важный. – Хотя в его случае я бы ещё подумала, кто холодный. – Ты и думать? В тебе разгорается исключительно похоть и что-то американское странное. – Не переживай, моя сладкая Лия, ты разгораешь во мне даже что-то большее чем похоть. – Эмбер всегда забавляло, как ругалась или жаловалась на что-либо Аделия своим аккуратным, тихим и милым голосом, что практически любое фырканье, каприз или ругательство от россиянки, она воспринимала всегда чем-то большим и чем-то возбуждающим. Так, что она проводила метиску взглядом, вскоре направляясь за ней. Аделия прошла в спальню, чувствуя, как за спиной мягко тянется чужое присутствие. В последние месяцы это стало для неё чем-то почти физической уязвимостью – будто если Эмбер отстанет на пару шагов, в груди тут же образуется пустота. – Ты прям на взводе, милая, – заметила Эмбер уже более серьёзно. – Что-то случилось? – Четвертные не задались. Немного поругалась с Этери, – ответила Аделия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Имя Этери Тутберидзе повисло в воздухе, тяжёлое и привычное. Эмбер должна поверить ей, ведь каждый в спорте знал о суровой дисциплине её тренерши. Тренерши, которая готова осудить Аделию за лишнее движение на льду, но только не сегодня. – Но не хочу говорить об этом. Сейчас пойду в душ, а потом отдохну. – В душ и без меня? – лениво протянула американка, падая на кровать. В ложь она не поверила – когда у Аделии неудачи на льду у Этери, то Аделия злится, но не серьёзничает. Однако сейчас нет смысла выводить россиянку на какой-то осмысленный глубокий разговор, поэтому Эмбер тихо хмыкает, продолжая свои поддразнивания. – Будет нужно – закроюсь, – серьёзно сказала Аделия, но в голосе дрогнула искра вызова. --- Горячая вода обжигала кожу. Аделия зажмурилась, позволяя струям смывать напряжение – или пытаясь убедить себя, что это возможно. Она соврала. Четвертные сегодня получились лучше, чем за последние недели. И с тренером не было скандала. Просто внутри неё всё было слишком громким. Она опустилась в ванну, подтянула колени к груди. Мысли путались. Быть любимой – страшно. Её всегда любили за что-то. За дисциплину. За оценки. За медали. Даже шестое место на крупных стартах стало поводом для анализа, но не для принятия. А Эмбер… Эмбер посмотрела на неё тогда так, будто шестое — это не провал, а доказательство силы. Эмбер сама была пятой. Но она улыбалась, как будто мир не рухнул. Тогда, после соревнований, где-то за кулисами, она протянула Аделии бутылку воды и сказала на своём уверенном английском: «Ты катаешься так, будто хочешь обнять лёд. Это красиво». Потом были разговоры. Смех. Долгие прогулки. И тот безумный поступок — когда после Олимпиады Эмбер на пару месяцев переехала в Россию. В страну, где их связь могла стоить слишком многого. Россия не была местом, где легко быть собой. Аделия это знала. Она знала и то, что если правда выйдет наружу, её могут лишить не только репутации. Внутренний страх жил где-то рядом с сердцем — тихий, но постоянный. Она чувствовала себя неправильной. Она хотела себя уверить, что это не потому, что она влюбилась в женщину, да и старше её, а потому что боится, что не принимает эти чувства глубоко в себе, в закромах сознания. Всё не так. Аделия выдыхает, прибавляя напор воды. Нет. Аделия знает, что чувствует себя неправильно из-за внутренней гомофобии. Потому что нельзя так взять и полюбить женщине женщину, это противоестественно. Аделия никогда не удивилась при виде однополых пар, но представить себя на чужом месте не казалось возможным, потому что Аделия в себе уверена – в ней уверены родители, тренер, малочисленные друзья, знакомые, фанаты, в конце концов страна. но страна не примет любовь Аделии, страна откажется от неё и тогда она потеряет цель своей жизни и даже отчасти смысл – лёд. Но если она останется России то в скором времени она лишится Эмбер. Эмбер устает бороться за отношения, а Аделия так и не найдёт в себе силы остановить женщину. А Эмбер всё же возвратится в штаты, а значит в то общество, где ориентация не важна и Эмбер любят огромное количество людей и гордятся ею, а значит в то общество, где полно фанаток Эмбер. Это несправедливо и вновь неправильно, Аделия мечется между вымышленным долгом перед государством и своими чувствами, которые считает ошибочными, что-то из ряда невозможного, однако Аделия невероятно злится только от мысли о чужих руках на Эмбер, об её ладонях на чужих полных бёдрах – при знакомстве американка как-то призналась что ей нравятся округлые формы. У Аделии подобного нет, Аделия вообще какая-то странная и не по стандартам Эмбер, но почему-то она с ней. Эмбер никогда не смотрела на неё с жалостью. Но иногда Аделии казалось, что в её взгляде есть осторожность — будто она боится сломать её, слишком хрупкую. А на Алису Лью Эмбер смотрела иначе — с уважением равной. Это кололо. Глупо, ревниво, но кололо. Внизу живота тянуло — не столько от желания, сколько от пустоты. От осознания, что она снова выбрала дистанцию. Дверь тихо скрипнула. — Я не вхожу, — раздался голос Эмбер. — Просто проверяю, не утонула ли ты. — Ещё нет, — отозвалась Аделия глухо. — Жаль. Я бы спасла тебя. Героически. — Ты не умеешь плавать, — фыркнула она, хотя губы дрогнули. — Знаешь ванна не океан, но и из неё я с радостью тебя вытащу на свой берег, — легко сказала Эмбер. И эта лёгкость была опаснее любых признаний. --- Вечером они сидели на кухне. Свет был мягким, почти золотым. За окном темнело. Эмбер нарезала яблоки, старательно изображая серьёзность. — Я подумала, — начала она, — если ты будешь так смотреть, я решу, что ты планируешь меня убить. — Я просто думаю. — О способе убийства? — О нас, — тихо ответила Аделия. Нож замер в воздухе. — Оу, — протянула Эмбер. — Это хуже. Молчание повисло между ними, но не враждебное — скорее напряжённое. — Ты иногда… — Аделия искала слова. — Ты ведёшь себя так, будто всё просто. — А разве нет? — Нет. Эмбер отложила нож, повернулась к ней полностью. — Тогда объясни. — Ты можешь уехать. Вернуться в Америку. Продолжить карьеру. У тебя свобода. А я… — она сглотнула. — Я связана. Страной. Федерацией. Тренером. Ожиданиями. Эмбер тихо усмехнулась. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не боюсь? — Ты не показываешь. — Потому что если я начну показывать, ты испугаешься ещё сильнее, — мягко сказала она. — Аделия, я не смотрю на тебя как на игрушку. И не как на что-то хрупкое. Я просто… — она вздохнула. — Я знаю, что ты привыкла быть сильной для всех. И иногда мне хочется быть сильной за тебя. Эти слова ударили неожиданно. — Я не хочу, чтобы меня спасали, — упрямо сказала Аделия. — Хорошо. Тогда давай спасать друг друга по очереди. Она попыталась улыбнуться, но в глазах оставалась тень. — Я боюсь, что если кто-то узнает… всё закончится. Меня перестанут выпускать на старты. Я подведу родителей. Тренера. Страну. Эмбер тихо подошла ближе. — Ты — не медаль. И не символ. Ты человек. — В России это не всегда так работает. — Я знаю, — кивнула она. — Но я не прошу тебя делать каминг-аут на пресс-конференции. Я прошу только одного — не отталкивать меня из страха. Аделия подняла взгляд. — Ты шутишь всё время, — прошептала она. — Дразнишься. Как будто для тебя это игра. — Я дразнюсь, потому что ты краснеешь, — улыбнулась Эмбер. — И потому что если я буду слишком серьёзной, ты убежишь. — Может быть. — Вот видишь. Она осторожно коснулась её руки. Не требовательно. Просто проверяя — можно ли. — Я не Алиса, — вдруг сказала Аделия. — Я не такая уверенная. Не такая свободная. — Я знаю, — спокойно ответила Эмбер. — И именно поэтому я здесь. Тишина стала мягче. — Я завидую тебе, — призналась Аделия. — Твоей свободе. Твоему смеху. Тому, как ты не боишься быть собой. — Я боюсь, — тихо сказала Эмбер. — Каждый раз, когда думаю, что могу потерять тебя. Но я выбираю быть рядом, а не убегать. Аделия медленно выдохнула. — Мне кажется, я всё время проигрываю тебе. — В чём? — В смелости. Эмбер рассмеялась, но без насмешки. — Тогда сегодня я проиграю. — Она опустилась на колени перед стулом, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я боюсь больше. Довольна? Аделия невольно улыбнулась. — Немного. — Отлично. Значит, счёт один-один. Она наклонилась ближе. — Можно? Вопрос был простым, но в нём было всё — уважение, терпение, любовь. Аделия кивнула. Поцелуй был осторожным. Не жадным, не требовательным. Тёплым. Как вечерний свет на кухне. Как обещание, которое не нужно произносить вслух. Когда они отстранились, Аделия впервые за день почувствовала, что внутри не пусто. — Ты всё ещё на взводе, — прошептала Эмбер с привычной хитринкой. — Ты всё ещё слишком много говоришь, — парировала она, но уже мягко. — Это моё очарование. — Это твоё наказание. — О, я готова страдать. Аделия закатила глаза, но притянула её ближе. — Я не знаю, что будет дальше, — честно сказала она. — Но сегодня… останься. — Я никуда не ухожу, — ответила Эмбер. --- В спальне было жарко. Как-то чересчур удушливо для Аделии или это так язык Эмбер глубоко проникал в самую глотку девушки, чтобы не дать ей вздохнуть. Руки Эмбер мягко обнимали чужую шею, явно слегка придавливая – контроль. Аделия простонала, явно довольствуясь силой американки. В чужих руках её тело расслаблялось, сама она ощущала себя чем-то эфирным, таким летающим и плотно заседающем в мозгу у Гленн.. – Больше.. Я хочу тебя так глубоко.. – Аделия выдыхает. Её вид расслабленный на щеках горит розовый румянец, её слегка приоткрытый рот так и манит американку. Губы Гленн мерещатся Аделии по всюду – на собственных губах, шее, ключице, груди, животе, бёдрах. Аделии кажется, что сегодня её погубят, сегодня что-то прекратит в ней существовать, сегодня она избавится за ночь с одним из своим страхом. Когда пальцы Эмбер наполняют девушку, то она протяжно стонет, обнимая женщину за шею, прижимая всё ближе и ближе к себе, словно если не прикоснётся к этой чертовой американке, то погибнет. Да. Без Эмбер она погибнет. Эмбер шепчет на ухо россиянке полюбовные слова - "my beloved", "my slut", "my sweet". - Аделия скулит, ещё немного и она будет на четвереньках ходить, только бы эта чертова американка была рядом. – Ненавижу. – тяжёлый выдох. – Я тебя люблю. – мягкая улыбка. – Я тоже тебя люблю. до ужаса, до собственного разложения, до смерти. – Поражение. Аделия смирилась. Эмбер выиграла. Может именно из-за этого у американки пятое вместо, а у неё шестое, но задумываться об этом она не хочет. Аделия не может жить без льда, но и без Эмбер жизнь не задаётся. Иногда примирение – это не громкие слова. Это выбор остаться. Выбор коснуться руки. Выбор не шутить, когда нужно говорить серьёзно – и всё равно найти место для улыбки. В ту ночь они заснули рядом, и впервые за долгое время Аделия позволила себе не быть сильной. А просто быть.