Передай Киллуа, что я люблю его.

Гон рыдал от нахлынувшего отчаяния, казалось будто мир начал рушиться. Руки дрожали, а ноги не были в силах держать его и он упал, казалось бы еще не много и он будет готов закончить свою жизнь сам. Глаза раньше горящие детской наивностью были в ужасе, лицо полностью покрывали капельки пота. Он не знал что делать, не знал как реагировать, он просто ничего не знал. Как такое могло случиться? Он сам не знал. С их последней встречи с Киллуа прошел месяц, месяц как он больше не улыбался, месяц как он нормально не ел.  После его битвы с Неферпиту между ними много чего поменялось, да и он сам уж слишком поменялся. Встреча с Кайто была судьбоносной, она и была его толчком к взрослению. Та битва, где он жаждал мести и не хотел впутывать Киллуа, надломила их и так в то время накаленные отношения. Он сам знал что все разрушил, знал, что в погоне за своим отцом не обращал сильного внимания на желания самого Киллуа. Он даже не смог нормально извиниться перед ним за это.  То как они попрощались убивало его. И воспоминания захлестнули его новой волной отчаяния. Гон ведь видел страхи и сомнения Киллуа, видел, что когда ему нужно было сказать как он для него важен и дорог, что он его лучший друг, он просто ушел. Он видел как ему больно от того что они отдаляются друг от друга, и Золдик искал, отчаянно искал подтверждения того, что они все еще лучшие друзья. Но Гон оттолкнул его, считая что слишком навязчивый. Они всегда договаривались что Киллуа останется с ним до тех пор, пока не найдет что-то для себя. И он нашел. Конечно же Гон сделал эти ошибки ненамеренно, но только после разговора с Джингом который указал на них все встало на свои месяца. Никто из них вовсе не хотел расставаться. -Прости уж но ты на втором месте!- Весело сказал Киллуа. Весело.  Да вот только Гону было ни черта не весело. Боже, он ревновал его, к его же собственной сестре. Но зал бы он какую дыру эти слова проделают в Гоне… И он отправился с ней в путешествие, счастливый. Тогда наверное все и началось. Его депрессия накрыла его с головой, он был готов выть волком. Рыдания и панические атаки преследовали его везде и вот если с Курапикой и Леорио он созванивался и писал им раз в неделю, то Киллуа он игнорировал. Тот пытался ему написать, но Фрикс отверг это. Было чертовски больно от своего же эгоизм. Вот только ситуация приняла более тяжелую форму, когда он после кашля посмотрел на свою руку, а там был чертов лепесток белой розы в крови. Джинг стоящий рядом тоже был не в восторге. -Твою мать, Гон, мало того что ты теперь на треску похож, так теперь еще и это?- Конечно же это был риторический вопрос, сказать что его отец был в шоке ничего не сказать. Видя своего сына во второй раз в таком состоянии, он явно не ожидал еще и этого. А вот младшего, казалось, это вообще не заботило. Он не собирался ни под каким предлогом говорить кто же стал причиной его Ханахаки.   Ему была предложена операция, но Гон отказался. Он не хотел, чтобы кто-нибудь об этом узнал, не хотел ни с кем связываться и уж точно не хотел это обсуждать с Джингом, отцом, которого он видел во второй раз, хотя тот и переживал за него. Гон, казалось бы, закрылся в себе ещё больше.  Потеря нэн не была настолько большой проблемой, как болезнь Ханахаки, но принять операцию означало стереть у себя любые эмоции, любые чувства. Да, конечно, можно обойтись и без того, чтобы стереть все чувства полностью, но в любом случае он больше не будет с трепетом вспоминать их былые дни, он больше не будет вспоминать, насколько мягкие и красивые волосы у Киллуа, он больше не вспомнит ничего из этого, так как не будет чувствовать по отношению к нему ничего.  Так и прошли два следующих месяца. Вот только из-за страданий Гона от того, что он не ел нормально и не пил, и только под гневом Мито-сан он что-то доделывал, всё только стремительно приближалось к концу. Сначала Гон кашлял, и из него вырывались всего лишь маленькие лепесточки. Но вскоре, спустя месяц, они выросли уже к бутонам. Джинг и Мито пытались его уговорить, но тот всё время отказывался. Говорил, что лучше принять смерть, чем отказаться от чувств, от своих чувств, от того, что он чувствовал к этому человеку, от того, как он любил его. Да, Киллуа не знал об этом, да, он притворялся глупым, ничего не смыслящим в этом ребёнком, но, тем не менее, он любил его. Ему не нужно было знать, что чувствует к нему Киллуа. Он был готов отдать ради него всё. Отказаться от чувств он не смог бы, ведь это тогда не жизнь. Он хочет любить того, кого сам выберет. И Киллуа стал тем, кого его сердце выбрало. Он был его лучиком света. Да, странно называть Киллуа лучиком света, поскольку тот был явно тьмой, но принёс Гону столько радости, столько тёплых моментов.  В погоне за Джингом он не заметил, как обрёл что-то более важное, что-то, что теперь не хотел отпускать всеми силами. Бутоны каждый раз резали его горло, он готов был их расцарапать. Он готов был расцарапать своё горло. И вот, когда наступил третий месяц, его чувства так стремительно с каждым днём возрастали. Он не хотел отпускать Киллуа. Именно поэтому цветок завершил своё цветение. И то, сколько осталось ему жить, можно было пересчитать по пальцам. Поэтому, написав Леорио и Курапике небольшие сообщения, он оборвал с ними контакт. Джинг не был хорошим отцом, не знал, что делать в таком случае, но оставил этот выбор за Гоном. Он знал, что нормальный отец поступил бы по-другому, заставил бы сделать операцию, но Джинг явно не был нормальным отцом и решил, что жизнь Гона в его руках, а не в руках его отца, который вовсе не был с ним рядом всё это время. Мито-сан, конечно же, переживала, но не могла ничего с этим поделать. И когда Гон отправил сообщение Леорио и Курапике о том, что он больше не хочет иметь с ними контакт, он закрылся в своей комнате. Он знал, что вот-вот покинет этот мир, совсем не подозревая, что обеспокоенный его игнорированием Киллуа связался и встретился с Леорио и Курапикой, которые показали ему точь-в-точь одинаковые сообщения. В них не было ничего целомудренного или слишком изощрённого — простые сообщения, уложенные в пару строчек, о том, что он больше не хочет с ними связываться и не хочет, чтобы они связывались с ним, и что это его личная просьба. Обеспокоенная троица на всех парах отправилась на Китовый остров, на котором проживал их друг. Они не знали, что стало причиной такого странного сообщения: отчаяние, грусть, злость, непонимание. Может быть, из-за того, что он потерял Нэн? Аллука осталась с Биской, в то время как они первыми же рейсами буквально мчались к Гону. Заперевшись в своей комнате, Гон понимал — всё, это конец. Ещё пару часов, ещё совсем чуть-чуть — и вот, наконец, из его кожи проросли белые розы, такие же, как его волосы. Но были и какие-то голубые цветы. Он так и не понял, что это за цветы, но они так сильно напоминали ему его глаза, что умирать было уже не страшно. Его тело проросло цветами, деревянный пол также обвивали цветы — буквально вся комната была усыпана ими, проросшими, красивыми. Кровать тоже была оплетена ими. Гон уже почти не мог дышать, лишь издавал хриплые звуки. Кажется, его кончина вот-вот настигнет его. И он был совершенно прав — ему оставались буквально ничтожные пару минут. Мито и Джинг понимали, почему они не могли войти в комнату к младшему Фриксу. По хрипящим звукам, доносящимся из-за двери, было ясно: Гон умирает, и он не хотел, чтобы кто-то из них это видел. В тот же момент за дверью раздался стук, и Джинг открыл её. На пороге стояли Киллуа, Леорио и Курапика. Они смотрели на Джинга, конечно, были удивлены, что он здесь, но первым вскрикнул Киллуа: — Где Гон? Что с ним? Почему от него приходят непонятные сообщения о завершении дружбы, а меня он вообще игнорирует? Джинг ничего не ответил, лишь грустно отвёл взгляд в сторону и пропустил их в дом. Мито рыдала, буквально захлёбываясь в слезах. Джинг тоже был на пределе. Казалось, старший Фрикс буквально сдерживался, чтобы не зарыдать вслух. Атмосфера была накалена до предела. Троица впала в панику и первым делом побежала в комнату к Гону. Но там было закрыто, и из-за двери не доносился ни единого звука. — Что случилось? Что с ним? — вскрикнул Курапика, глядя на этого человека, настолько похожего на Гона, что казалось, перед ними его взрослая копия. Но Джинг ничего не ответил. Он отвёл взгляд в сторону и развернулся к ним спиной. Всхлип донёсся до них, и Киллуа тут же впал в панику: — Пожалуйста, скажите, что это всё какой-то розыгрыш. Он ведь там, да? Я чувствую, он должен быть там. Каким бы плохим старший Фрикс ни был, он всё ещё любил своего сына. Да, по-своему, по-странному. Многие покрутят у виска и скажут, что он непутевый отец, но пусть. Он знал, на что идёт, знал, какой выбор дал своему сыну. Ему было грустно от этого, он оплакивал его, но не жалел о своём решении, ведь знал, что Гон свободен, и уж точно не он, не Джинг, будет ему указывать, что правильно, а что нет. Терпение Киллуа иссякло. Он резко выбил дверь, и картина перед ним заставила всех троих ужаснуться. Киллуа впал в отчаяние. Он подбежал к Гону, к некогда его былому солнышку, которое светило так ярко, а теперь было таким тихим. Глаза Гона больше не были наполнены жизнью — они были ужасающе холодными, будто бы не его вовсе. Курапика рыдал в плечо Леорио, который тоже не мог сдержать эмоций, но они не могли нормально взглянуть на Гона. Казалось, что если они посмотрят на него, мир окончательно уйдёт из-под ног. Киллуа рыдал, не мог понять, в чём дело, почему Гон его оставил, и прокричал: — Почему не сказал, черт возьми? Почему? Разве мы не были достаточно близки для этого? Казалось, что Киллуа нес несусветный бред, но это лишь отражало его скорбь. Будто он потерял что-то большее, чем просто лучшего друга — какую-то частичку себя, половинку своего сердца. Может быть, это громко сказано, но он слишком сильно, черт возьми, полюбил этого парня. Он думал, что они встретятся спустя пару лет с новыми эмоциями, что Гон восстановит свой нэн и обдумает всё. Обдумает, как ранил его, обдумает всё. Но теперь перед ним было только тело Гона, полностью заросшее цветами, сливающимися с комнатой. — Какого черта? Почему? — думал Киллуа про себя, не понимая, почему Гон не рассказал всё с самого начала, кто стал причиной этого, почему именно Гон стал жертвой этой чертовой болезни. Спустя какое-то время — он не знал, было ли это десять минут, полчаса, час, два или три — он заметил записку. Сквозь пелену слёз он схватил её. Записка была проросшей теми же чертовыми цветами, смесью белых роз и каких-то непонятных синих цветов. В записке чёрным было написано, что Гон извиняется перед Мито-сан, что он не может отказаться от своих чувств, что это попросту было бы предательством самого себя, и ему очень жаль, что он доставил им столько боли. А внизу была строка: «Но разве эти цветы не прекрасны? Они так мне напоминают его. Белые розы — как цвет его волос, а синие — будто бы его глаза». И тут у Киллуа мир снова исчез из-под ног. Он упал на колени и зарыдал ещё сильнее, чем раньше. Будто всё, что он видел до этого, было ложью. Будто всё, что было между ними, было лишь мифом. Будто всё, что он видит сейчас, — это кошмар, который будет сниться ему ещё очень долго. — Почему он, чёрт возьми, не сказал? Почему всё, чёрт возьми, произошло так поздно? — мысленно вопрошал Киллуа, сжимая записку в дрожащих руках. Сердце будто разрывалось от боли, а слёзы текли без остановки, оставляя за собой жгучий след отчаяния. Но больше всего добивала его самая нижняя строка в записке: «Передай Киллуа, что я люблю его. И спасибо вам всем за всё. Ваш верный, любимый друг и сын, Гон». Раздирающие крики Киллуа было слышно на весь Китовый остров.