Отголоски

      Ветер сегодня пахнет пеплом — этим горьким, всепроникающим пеплом, который оседает на языке и, кажется, на самой душе. Я стою на краю обрыва, чувствуя, как мелкие камешки, предательски осыпаясь из-под моих ног, срываются в пропасть, чтобы через несколько долгих, бесконечно тянущихся секунд беззвучно исчезнуть в чёрной воде, что лижет острые камни внизу с голодной, затаенной жадностью.       Мне семнадцать лет, и я умею управлять временем — я могу заставить его течь быстрее или медленнее, могу вернуться назад и прожить счастливый миг заново, но в данные момент, пожалуй, впервые в жизни, я хочу только одного: чтобы оно остановилось навсегда, рассыпалось на мелкие осколки, потому что в каждом его ударе, в каждом тиканье невидимого хронометра я слышу голос Лили, который врезался в память и пульсирует там невыносимой болью при каждом ударе моего собственного ещё бьющегося сердца.       — Ты общаешься с Пожирателями смерти, Жасмин, — говорила она, и я до сих пор слышу этот чуждый голос, в котором не осталось ничего от моей старшей сестры. — Я знаю, я видела своими глазами. Ты всегда защищала их передо мной, находила для них оправдания. Скажи мне, сколько ещё магглов убьют твои проклятые дружки, прежде чем ты прозреешь?       Лили — моя старшая сестра. Та, что всю мою сознательную жизнь опекала меня, поучала, наставляла на путь истинный, та, чьи бесконечные нотации я выслушивала с самого детства, закатывая глаза и делая вид, что мне всё равно, хотя в глубине души безмерно гордилась тем, что у меня есть такая умная, безупречно правильная и невероятно сильная сестра, которая всегда знала, как лучше, и никогда, ни на секунду не сомневалась в собственной правоте. Теперь эта самая сестра смотрит на меня так, будто я предательница не по принуждению, а по самой своей сути, по крови, текущей во мне, по праву рождения, по сестринскому долгу, который я не сумела оправдать.       Два года назад к моим родителям внезапно вернулась память — это случилось в одно обычное утро, как настоящее чудо, совершенно необъяснимое с точки зрения всех законов фундаментальной магии, чудо, которое я долгие месяцы отчаянно ждала и в которое уже почти перестала верить. Я помню тот день до самых ничтожных подробностей: вот захожу на кухню, где мама, рассеянно размешивая чай, вдруг замирает с ложкой в руке, уставляется на меня пустым взглядом, и в её глазах медленно вспыхивает узнавание.       — Жасмин, — выдохнула она тогда, — девочка моя, маленькая моя девочка…       Отец, привлечённый её криком, торопливо вышел из гостиной, остановился в дверях, посмотрел на меня, и я увидела, как в его глазах впервые собирается влага.       Два года — целых два года абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Когда я просыпалась каждое утро с замиранием сердца и первым делом с ужасом думала о том, что это всего лишь прекрасный сон, и вот открою глаза и снова увижу их вежливые, вопросительные взгляды, снова стану для них посторонней девушкой, но нет — все происходящее чудесным образом оказывалось реальностью.       Сейчас всё рухнуло в одно мгновение и рассыпалось в пепел.       Я не была дома, когда они пришли — узнала обо всём непозволительно поздно и смогла трансгрессировать к родителям лишь через несколько часов после нападения, когда уже всё было кончено.       Дома не было — совсем, будто его никогда и не существовало, только груда обгоревших, почерневших камней, над которой всё ещё поднимался к равнодушному небу маслянистый дым, и запах — приторно-сладковатый, тошнотворный запах сожжённой плоти, от которого меня вывернуло наизнанку прямо у остатков калитки, которую когда-то красил отец.       Я пошла туда, в это пепелище, сама не понимая зачем, просто ноги несли меня, повинуясь какому-то страшному инстинкту. Я ступала по горячему ещё пеплу, по обломкам мебели, по тому, что ещё утром было нашей гостиной, кухней — местом, где текла жизнь. И вдруг меня накрыло с головой — моя сила, мой дар и мое проклятие позволили мне почувствовать всё, каждую каплю их боли, каждый предсмертный крик.       Я ощутила, как умирала мама — она думала обо мне, звала меня, шептала моё имя побелевшими губами перед тем, как зелёный свет погасил её прекрасные глаза, и это было так явственно, будто я стояла рядом и держала её за руку. А перед этим ушел папа — он пытался защитить её, заслонить своим телом от убийственного луча, и умер первым, чтобы не видеть, как убивают ту, которую он любил больше всего на свете.       Я стояла среди этих страшных, остывающих руин и словно пропускала через себя их смерть — каждой клеточкой своего тела.       Потом я увидела Лили — она аппарировала на большой обгоревший камень, который раньше был подоконником нашей кухни, и смотрела в пустоту остановившимся взглядом. Лицо у неё было белое, как этот самый пепел под ногами, и такое незнакомое, что я сначала даже не узнала её.       — Лили… — выдохнула я, и это имя обожгло мне горло.       Она медленно подняла голову, посмотрела на меня, и в её глазах, потухших и сухих, я увидела не горе, не отчаяние, не боль — я увидела ненависть, пробирающую до самых костей.       — Ты, — сказала она тихо, почти шёпотом, но в нем было столько яда, что я отшатнулась. — ты всё-таки пришла.       Я бросилась к ней, протянула руки, хотела обнять, прижать к себе, разделить общее горе, но она отшатнулась от меня.       — Не трогай меня, — процедила Эванс сквозь зубы.       — Лили, прости меня, прости, пожалуйста, я не успела, не могла даже представить... Если бы только могла, если бы только знала…       — Ты не знала? — она рассмеялась — страшно, сухо, надтреснуто, без единой слезы в глазах. — А кто же тогда знал, скажи мне? Не ты ли общаешься с Пожирателями, Жасмин, защищаешь их?       — Я не была в это посвящена, не могла знать…       — Ты никогда не знаешь! — закричала Лили, вскакивая на ноги, и я увидела, что её всю трясёт, как в лихорадке. — Ты всегда невиновата! А они мертвы, Жасмин, слышишь ты это?       Она ушла тогда — просто развернулась и пошла прочь, оставив меня одну среди этого проклятого пепла. Я лишь долго смотрела ей вслед, не в силах произнести ни слова.       На следующий день, не знаю зачем, повинуясь какому-то отчаянному импульсу, я пошла к Петунии — наверное, надеялась, что хоть кто-то, хоть один человек из моей прежней жизни остался на моей стороне. Пет открыла дверь, увидела меня, и в ту же секунду её лицо, и без того всегда недовольное, стало каменным.       — Уходи, — сказала она коротко и попыталась закрыть дверь.       — Петуния, умоляю тебя, выслушай меня, пожалуйста, я…       — Ты и Лили принесли смерть в наш дом, — перебила она меня ледяным, не терпящим возражений тоном. — Я знала, что ваша дурацкая магия до добра не доведёт. Я говорила маме, предупреждала, а она не слушала. Уходи. Не смей больше приходить в этот дом никогда.       Дверь захлопнулась перед моим носом с таким громким стуком, что, казалось, задрожали стены. Я осталась стоять на пороге под холодным, пронизывающим осенним дождём, и казалось, что я рассыпаюсь на тысячи мелких кусочков прямо здесь, на этом крыльце, и никто никогда не соберёт меня обратно. Не знаю, сколько бы это длилось, если бы на ум, как удар молнии, не пришла мысль.       Северус.       В этот миг меня затрясло, боль стала ещё более невыносимой, потому что Северус носит эту метку на своей руке, Северус, чьи сотоварищи возможно убили моих родителей, Северус, которого я должна ненавидеть всеми фибрами своей души, но не могу, сколько ни пытаюсь.       Потом я потеряла счет дням — они слились в одну сплошную серую массу, полную невыносимой, переполняющей душу пустоты. Я перестала есть, спать и чувствовать что-либо вообще, кроме чудовищной тяжести в груди, которая давила, не отпуская ни на минуту.       Сейчас я стою здесь, на краю обрыва. Внизу — тягучая, свинцовая вода и острые, как бритва, камни, вверху — бескрайнее пустое небо, которому нет до меня совершенно никакого дела.       Я закрываю глаза, даю волю слезам, которые всё это время копились внутри, и чувствую, как время начинает подчиняться мне — послушно, покорно, готовое замереть по первому моему слову.       В это самое мгновение, когда мутная пелена уже готова накрыть собой весь мир, когда я уже почти чувствую эту благословенную, долгожданную тишину, происходит нечто, чему я не нахожу объяснения.       Рука — тёплая, живая, с длинными, тонкими пальцами, которые я знаю лучше, чем свои собственные, — ложится на моё плечо, и от этого прикосновения по коже пробегают тысячи электрических разрядов.       Время замирает само, без моего участия.       Я резко оборачиваюсь, и моё сердце, которое, казалось, уже остановилось, пропускает удар, а потом начинает биться с бешеной, неистовой силой.       Он стоит всего в одном шаге от меня, и его лицо… Мерлин всемогущий, его лицо. Я никогда в жизни не видела у него такого выражения — в его глазах, этих вечно холодных, как черные туннели, непроницаемых глазах, застыло нечто такое, от чего у меня перехватывает дыхание и останавливается сердце. Это не просто ужас и сожаление — это нечто гораздо большее, похожее на свет в кромешной, непроглядной тьме. Он смотрит на меня так, будто я — единственное, что ещё удерживает этот проклятый мир на месте. В этом выражении вся его душа, обнажённая до самого дна, беззащитная, настоящая, такая, какой я её никогда не видела.       Я смотрю на него, и всё, что я так долго, так отчаянно сдерживала в себе, прорывается наружу бурным, неудержимым потоком. Из моих глаз текут слёзы — горячие, освобождающие.       Время возвращается, дёргаясь, как испуганное животное.       Мир вокруг вздрагивает, краски снова вливаются в него. Ветер начинает выть с прежней яростью, волны внизу оживают и с оглушительным грохотом разбиваются о камни. Лицо Северуса становится живым — дёргается тонкая мышца под глазом, кривится рот, он часто-часто моргает, пытаясь очнуться после того, что только что произошло с нами обоими.       Тут меня прорывает окончательно.       — Ты! — кричу я ему в лицо, и мой собственный голос кажется мне чужим, он срывается, дрожит и захлёбывается от нахлынувших эмоций. — Где ты был всё это время?       Он открывает рот, хочет что-то сказать, но я не даю ему этой возможности.       — Почему ты не предупредил меня, почему?! Ты ведь знал, ты не мог не знать. Вы же все там, в ближнем круге, все свои, все на одно лицо! — я бью его кулаками в грудь, колочу изо всех сил, и каждый мой удар — это вся та невыносимая боль, что копилась внутри меня все эти дни. — Зачем ты вообще пришёл сюда, скажи зачем? Чтобы убедиться лично, хватит ли у меня смелости принять законную кару?       Он молчит, не двигаясь с места и не пытаясь защищаться или оправдываться, не перехватывает мои руки, не отводит взгляд — просто стоит и смотрит на меня с этим своим лицом, где смешались всё та же глубочайшая скорбь и ещё что-то такое, отчего мне хочется разрыдаться ещё громче и безнадежнее.       — Я ненавижу тебя! — выкрикиваю я ему прямо в лицо— Ненавижу тебя за то, что ты выбрал их, что ты носишь эту метку, что я всё ещё… что я, несмотря ни на что, продолжаю…       Я не договариваю эту фразу — у меня просто не хватает воздуха и храбрости произнести это вслух.       Тогда он делает то, чего я не ждала ни при каких обстоятельствах. Он резко прижимает меня к себе — сильно, до хруста в костях, до невозможности вздохнуть. Его руки обхватывают мои плечи, прижимают к груди так крепко, словно он до смерти боится, что я вот-вот растворюсь в воздухе, исчезну навсегда. Прижатое к его груди ухо чувствует, как бешено и часто колотится его сердце совсем рядом с моим.       Я пытаюсь вырваться, оттолкнуть его, бью кулаками по груди, по плечам, куда придётся, кричу что-то нечленораздельное, злое, но он не отпускает меня ни на секунду, только гладит по спине широкими, успокаивающими движениями и шепчет куда-то в волосы, в самую макушку:       — Тсс… тихо, тихо, я здесь, я с тобой, я никуда не денусь…       Ярость постепенно уходит из меня, уступая место чему-то другому — такому, чему я боюсь дать имя, чему-то тёплому, что пульсирует теперь в груди рядом с болью.       — Почему? — шепчу я, уткнувшись лицом в его мантию, и слёзы мои впитываются в чёрную ткань, оставляя на ней тёмные, мокрые разводы. — Почему ты не предупредил меня, Северус? Почему?       Он молчит очень долго — целую вечность, как мне кажется. Потом я чувствую, как его губы едва касаются моей макушки, и по телу пробегает дрожь.       — Я не знал, — говорит он наконец, и в его тихом, срывающемся голосе сквозит что-то, от чего мне становится по-настоящему страшно.— Клянусь тебе, Жасмин, всем, что у меня есть, — не знал. Если бы я только мог предположить… — он сглатывает, и я чувствую, как напрягаются его плечи, как каменеет спина. — Я бы не допустил этого. Я бы убил любого, кто посмел бы поднять руку на твою семью. Любого, слышишь?       Я поднимаю голову и смотрю прямо в его глаза и не могу рассмотреть в них хоть каплю лжи — только мою собственную боль, отражающуюся в его расширенных зрачках.       — Ты носишь метку, Северус, — шепчу я едва слышно. — Ты один из них, ты носишь их знак на своей руке.       — Я ношу, — соглашается он, и в голосе его звучит отрезвляющая горечь, — Я ношу её, и каждый день ненавижу себя за это. Но я не хотел их смерти, Жасмин, не хотел твоей боли. Ты… — он замолкает на миг, мучительно подбирая слова, — ты единственное, что ещё удерживает меня от того, чтобы стать монстром окончательно.       Я смотрю на него и понимаю, что мне безумно, отчаянно хочется верить ему и забыть обо всём на свете и просто стоять здесь, на краю этого мрачного обрыва, в его руках, и чувствовать живое тепло, идущее от него. Мне хочется любить его и не бояться этой любви, не ненавидеть себя за неё.       — Северус… — выдыхаю я, и в этом одном слове — всё, что я не могу сказать.       Он прижимает меня к себе ещё крепче, если это вообще возможно, и я чувствую, как бьётся его сердце в унисон с моим.       — Я здесь, — отвечает он тихо, но твёрдо. — Я никуда не уйду, Жасмин. Сколько бы ты меня ни ненавидела и прогоняла — я буду рядом.       Я снова зарываюсь лицом в его мантию и чувствую, что где-то глубоко внутри меня продолжает тикать невидимый хронометр, отсчитывая секунду за секундой. Время идёт неумолимо, и жизнь, как ни странно, продолжается.       Кажется, впервые у меня появилось за что держаться, чтобы не обратить стрелки часов вспять.       What have I become?       My sweetest friend       Everyone I know       Goes away in the end       And you could have it all       My empire of dirt       I will let you down       I will make you hurt       If I could start again       A million miles away       I would keep myself       I would find a way

Hurt — Nine Inch Nails