Часть 1
8 часов и 11 минут назад
Василий знал, что не бывает таких совпадений. Это только в фильмах монстры то танки таранят, то от одной пули в голову ложатся табелями. В реальной жизни не могло такого быть, чтобы они втроём, уставшие и раненные, смогли сбежать от толпы нечести. Да и это был далеко не первый проблеск «невероятного» везения сопутствующего его.
В горле першит и смог будто осел потным покровом на коже — он чувствует себя как никогда грязно, и, кажется, эту грязь не отмыть проточной водой. Только святой, но такой уже не осталось.
— Я покурить пойду перед сном, могу поделиться. Хочешь, старче? — невзначай бросил он старшему мужчине, который как раз готовился лечь на шконку. Тот по-старчески крякнул, но поднялся и за Василием последовал. Дверь защелкнулась за ними, отрезая их от тепла камина и нагретого дыханием четырех трёх людей воздуха. Пара шёл у него изо рта, и Василий зябко поёжился под морозным ветром. Старика же, походу, мороз не пробирал, и клубы пара таинственно отсутствовали, словно и не дышал он.
Василий мог бы притвориться, что не догадался, но кто знает, что у хтони в голове и сколько будет затишье перед штормом?.. Незнание не помогло никому: ни его дочери, ни жене.
Дубовая дверь в хижину была барьером между ними и Сашей с Михалом, тёплый свет из окна служил единственным проблеском в опустившейся вечной тьме. Василий вглядывался в старческое лицо, тщетно ища отблеск мертвенно белых глаз. Значит и это спрятать ему не проблема. Да что это за тварь такая?! Хотя, Василий знал где-то глубоко на подкорке сознания, даже во время их первой встречи, кто это.
— И долго эти пляски с бубном будет продолжаться? — Если руки Василия и тряслись, сжимая полу пустую пачку Парламента, то не одна живая душа об этом не узнает. Их и так, за исключением него, осталось всего две, если верить демону.
Старик даже не стал уточнять, про что Василий говорил. Он молча вытащил сигарету из пачки в руках ёжащегося мужчины и закурил без помощи спичек или зажигалки. Просто край папиросной бумаги начал тлеть сам по себе, на миг разгоняя копошащуюся тьму.
— Мышьяк, метан, никотин, аммиак, ацетон, какая однако прекрасная комбинация ядов, — голос старика отдавался многоголосым эхо. Говорил он с такой… садистской радостью что-ли, что курить Василию сразу расхотелось.
— Ну что же ты так сразу передумал? Смерть от рака лёгких или прочих схожих недугов тебе не грозит.
Василий чувствовал как его нервы сдавали сантиметр за сантиметром. Слышать от дьявола, что нездоровая привычка точно не будет причиной его смерти было жутко, но он же и не надеялся на другой результат, правда? Он чиркнул зажигалкой и затянул, вдыхая едкий дым — кто знает, может это его последний раз. Дым жёг лёгкие, отрезвляя, служа якорем, который напоминал — Василий ещё здесь, ещё жив.
— Т-так сколько нам ещё жить, а? — Жить в незнании было невыносимо. Хотелось знать, даже если проку от знания было как от шубы летом.
— Вам? Тех двоих я могу прямо сейчас убить. Или сделать, чтобы они сами себя убили. Или сделать так, чтобы смерть казалась им спасением. А ты, Вася, тебя я не трону. Как тебе идея?
Это был голос из его кошмаров, и Василию хотелось бежать без оглядки, куда угодно только подальше от твари, что следует за ним по пятам. Но бежать с самого начала было некуда, да и бросить Саню и Михаила после всего, через что они прошли, у него рука не поднимется. Он остался стоять как вкопанный в метрах десяти от лесничего дома, считая секунды кромешной, ненатуральной тишины. Ни птички тебе, ни белочки.
— Почему я? Почему ты меня в живых-то оставляешь, мразь ты поганая?! — Голос Василия сорвался на хриплый вскрик и гнев в нём затих также быстро как вспыхнул. Сущность наклоняет голову, но в мёртвых глазах нет ни намёка на недовольство из-за выкрика Василия. Наоборот, кажется, что оно прищуривает в усмешке сияющие глаза. Боже, он так устал.
Старик больше не казался сухоньким и невысоким, теперь то, что облачилось в его кожу, стояло ростом под два с половиной метра, не считая рогов. Оно смотрело на него сверху вниз, сверля мёртвым взглядом, от которого хотелось бежать прочь. Бычок упал на земную твердь, угасая. Жена, дочь, друзья, коллеги — все они умерли ужасной смертью, или того хуже, превратились в этих созданий. А он, который столько раз должен был эту мерзость подцепить, всё ещё здесь. Потому что исчадию Ада хотелось посмотреть как именно он носится как гребаный хомячок в лабиринте!
— Ответ на это ты тоже уже знаешь. Ты помог мне. Без тебя всего этого не было бы. — Нечто склабится, опуская когтистую руку на вспотевший лоб Василия, заправляя назад прилипшую туда прядь. Подушечка пальца, ещё не перешедшая в остриё ногтя, ведёт по коже, и Василию не видно, но он уверен, что она оставляет след тёмной, чуждой крови на его коже. Оно — холоднее морозов Сибири и одновременно с этим горячее огней костра. Боли не следует за этим, сколько он её не ожидает.
Его тело невольно дрожит, как после интенсивной физической нагрузки, уже полностью физически и эмоционально опустошённое. Без шансов, сколько бы Василий не храбрился. Это даже не одна десятая процента — это настоящий ноль. Умирать не хочется, становиться подвластной дьяволу тварью — и того больше. Хочется проснуться, открыть глаза с мирно сопящей под боком Таней, или хотя бы на очередном привале с трясущим его Саней.
— Вася, раз всё равно мы так прекрасно оказались вдвоём в лесу, то идём, дело у меня к тебе есть, — Оно говорит так весело, панибратски, будто они закадычные друзья. Существо, чуть полюбовавшись- то ли оставленным на лбу следом, то ли поникшим видом мужчины, отрывает палец от лба мужчины, и тот чуть не падает назад, вновь чувствуя своё тело. Тяжесть отступила; усталость, грызшая уже какую неделю, притупилась. Фигура нечистого разворачивается и шагает в сторону, даже не оборачиваясь, чтобы проверить идёт ли Василий за ним.
— Выбор за тобой, конечно, но мне же не нужно объяснять, что будет, если ты решишь-
— Да понял я, — прерывает разглагольствование твари Василий. Какой же мерзкий у этого ублюдка голос.
И он идёт, спотыкаясь, сжимая ладони в кулак до побеления сбитых костяшек. Света сторожки уже не видно в кромешной ночи, нечему освещать лесной полог. Хорошо, что темнота ни настолько абсолютная, чтоб глазам невозможно привыкнуть, а то повторил бы он Санину судьбу, полетев вниз и напоровшись на острый сук. Внизу неглубокого оврага оно останавливается также внезапно как и начало шагать, и Василий жадно глотает промозглый воздух, сбавляя темп до нуля.
В затвердевшую корку земли воткнута лопата, самая обычная, ничем не примечательная, которая есть почти на каждой даче. Василий вертит головой, ища зачем же он понадобился этой твари здесь. Пахнет сыростью, смесью уведших трав, всё по крайней мере лучше чем гнилостное дыханье дьявола.
— Копай, — говорят ему, и Василий чувствует, как громко бьётся кровь в ушах. Не уж то он здесь, чтобы выкопать себе могилу?! Зачем ещё он может быть нужен здесь; у дьявола явно нет нехватки рук. Его пальцы сжимаются неловко вокруг черенка. На него смотрят со всех сторон, и Василий пожелал бы провалиться под землю, не будь шанс того, что это вполне себе могли организовать.
Его тело двигается само по себе, а он будто в фильме от третьего мать-его лица. Не сказал ли этот урод, что он его не тронет? Или у него охуенно какое размытое определение «не тронет»?
Василию должно быть холодно от ледяного воздуха, а может быть жарко от интенсивной физической нагрузки. Но его тело не ощущается никак, будто и не он вовсе корячится, копая яму несколько метров в глубину в овраге. Василию кажется, что он наблюдатель зенита своей же жизни, а что самое страшное — даже ментальной силы ненавидеть или злиться нет. Принятие и апатия.
Может на том свете он встретится с Таней и со своей малышкой, заключит их в объятия и никогда больше не разочарует. Может он будет гореть в Аду за (невольное, но все же) пособничество силам зла. А может Ада уже и нет под землёй, может он весь теперь здесь.
Яма готова — не шибко глубокая, но достаточная в длину и ширину чтоб поместить человека. Только сейчас его осенило, что он положил Машу и Таню в такую же, только его мертвенно бледное лицо одеялом никто не накроет и на могиле его не будет самодельного креста. Как же давно это было — у него тогда ещё были силы, чтобы плакать, и вид мёртвых, искорёженных тел не был чем-то обыденным.
Ему кажется, что яма куда глубже, чем он выкапал. Будто Василий на краю бездны. Откуда-то из глубины льётся кроваво-красный свет и в воздухе расползается запах серы. Мир вокруг замер, ожидая чего-то непостижимого. Василий не хочет ждать неизбежного, а может он успокаивает себя так, и на самом деле его тело уже и не его, но, в любом случае, он шагает в жерло Ада. На удивление, он не испытывает ничего.
***
Он просыпается, резко открывая глаза и подскакивая с места. Сердце громко стучит в груди, работает, разгоняя кровь по венам. Василий облизывает сухие, потрескавшиеся губы. Таня всегда говорила ему зимой пользоваться гигиенической помадой, а он всегда отмахивался — мол, это всё не мужское. Может она была права. Она вообще была о многих вещах права, и как же он скучает по ней. Боже, он бы хотел хотя бы сказать ей как сильно любит её на прощание, пока она ещё была собой. Перед глазами всё также пляшут багровые огни. Кажется, теперь они следуют за ним по-пятам, вставая перед его взором каждый раз, когда он закрывает глаза. Василий трясет немытой головой, словно надеясь, что наваждение спадёт, и оглядывается по сторонам, силясь понять, где же он. Деревянные стены, печь, стол с двумя табуретами, Саня, говорящий о чем-то со священником. Те прерывают свой разговор, проворачиваясь к подорвавшемуся с места мужчине. Василий взирает на них в ответ, также удивленный, но совсем по другой причине. Оптимизм в их положении — сущий идиотизм, но на секунду ему кажется, что впервые за Бог знает сколько месяцев непроглядный мрак если не рассеялся, то ослабил свою хватку. Живы. Они живы — и худшего пока не произошло. Их смерть ещё не факт, лишь одно из возможных ответвлений будущего. Надежда, как сорняк, растёт в самой непригодной почве, пробиваясь сквозь твердь окаменевшего от потерь сердца. По крайней мере до того момента, когда дверь в избу не открывается с тихим скрипом. Василий невольно упирает взгляд в дощатый, давно немытый пол. Он знает, что на лице старика нет блестящих белизной глаз, но его разум кричит о неправильности новоприбывшего, кричит, что он должен драться или бежать. Но Василий не делает ни того, ни другого. Он не знает правил… «игры», но если возможно последние люди на этой планете останутся в живых, то он готов к любым пыткам. В конце концов, он давно уже приговорён к Аду. Василий поворачивается обратно к своим компаньонам, игнорируя старика, и спрашивает, стараясь сохранять спокойствие: «Я ничего не пропустил?»
