Скульптура Гиюшень

Окна в мастерской Хенджин выходили на север. Только такой свет годился для работы — ровный, холодный, безжалостный. Он терпеть не мог южные окна, где солнце плясало по глине, заставляя тени врать. Глина под пальцами была теплой. Живой. Он мял её уже третий час, но мысли текли в другом направлении. Гиюшень. Фигура, которая стояла в его голове последние пять лет, въелась в подкорку, снилась по ночам. Демон? Божество? Он нарыл кучу материалов по крымско-турской культуре, пересмотрел сотни рисунков, но всё упиралось в одно. Тело. Не просто тело. Ему нужна была анатомия, от которой перехватывает дыхание. Не музейный холод, а жар под кожей. Он объездил все танцевальные студии и спортивные залы города, перебрал десятки натурщиков. Все были либо слишком рыхлыми, либо слишком сухими, как вобла. Пока не увидел Чонина. Тот танцевал в каком-то полуподвальном зале на юге Сеула. Хенджин зашел туда случайно, спасаясь от внезапного ливня. В зале было душно, пахло потом и старыми половиками. И среди этого запаха, под дребезжащую музыку из дешевых колонок, Чонин делал вещи, которые выглядели неправильно. Неправильно красиво. Он выгибался так, что Хенджин видел каждый пучок мышц под тонкой майкой. Когда парень поднял руки и потянулся назад, положив ладони на пятки, Хенджин перестал дышать. Линия спины изогнулась, позвонки выступили четко, как горный хребет на карте. И в этот момент он понял — вот оно. Вот кожа, под которой живет тот самый рельеф. Он дождался конца репетиции, прошел в раздевалку, не обращая внимания на удивленные взгляды. — Тебе сколько лет? — спросил он, разглядывая мокрые патлы, прилипшие ко лбу парня. — Девятнадцать. А вы кто? — Хенджин. Скульптор. Мне нужно, чтобы ты постоял. Чонин усмехнулся, вытирая шею полотенцем. — Сколько платите? — Сколько скажешь. Парень посмотрел на него с интересом. В глазах прыгали смешинки, но Хенджин видел и другое — оценку. Оценку того, насколько он чокнутый. — Только постоять? — В основном. Чонин пожал плечами. Сумма, которую назвал Хенджин, была в три раза больше, чем он получал за месяц этих танцевальных мучений. — А раздеваться? — До пояса. Иногда ниже. Там видно будет. — Жесть вы, скульпторы, — Чонин засмеялся, но в смехе не было отказа. Первая сессия была формальностью. Хеджин попросил его просто сидеть на табурете, пока сам делал наброски углем. Чонин ерзал, крутил головой, чесал нос. — Замри, — прошипел Хенджин. — Скучно. — Потерпишь. Деньги плачу не за то, чтоб тебе весело было. Но когда Чонин замирал, Хенджин не мог оторваться от линий его тела. Шея, переходящая в плечи. Плавный изгиб ключицы. Тонкая талия, которая казалась пережатой, если б не ширина грудной клетки. Он рисовал, и пальцы зудели. Ему хотелось не рисовать. Хотелось трогать. На четвертой встрече он попросил Чонина раздеться до пояса. Тот стянул футболку без стеснения, бросил на стул. — Дальше? — Нет. Пока так. Хенджин подошел ближе. Обошел вокруг, разглядывая кожу. Никаких татуировок, шрамов, родинок, которые бы отвлекали. Чистый лист. Почти. — Повернись. Чонин послушался. Спина была совершенной. Лопатки, эти два крыла, двигались под кожей, когда парень просто дышал. — Ты танцуешь с детства? — С восьми лет. Мать заставила. — Хорошо, что заставила. Чонин хмыкнул. — Я могу потрогать? — спросил Хенджин. Голос прозвучал сухо, как бумага. Вопрос повис в воздухе. Чонин обернулся через плечо, бровь поползла вверх. — В смысле? — Мне нужно понять структуру мышц. Как они лежат, как двигаются. Глаз может врать. Пальцы — нет. Пауза затянулась. Чонин смотрел на него изучающе, как смотрят на странную зверушку в зоопарке. — Ладно. Только руки не холодные. Хенджин вытер ладони о штаны. Подошел вплотную. Сначала просто положил пальцы на лопатку. Кожа Чонина была горячей, чуть влажной после душа, который он принял перед приходом. Хенджин нажал. Мышца под пальцами дрогнула, напряглась, но Чонин молчал. Хенджин повел рукой ниже, к пояснице. Надавил сильнее, входя подушечками пальцев вглубь, прощупывая край широчайшей мышцы. Она была упругой, плотной, но податливой. Как хорошая глина. Как та глина, которую он держал в руках, мечтая вылепить Гиюшень. — Расслабься, — сказал он тихо. — Я пытаюсь. Щекотно. — Терпи. Он провел двумя пальцами вдоль позвоночника, считая позвонки. Один, второй, третий. Кожа шла за пальцами, тянулась, а потом возвращалась на место. Хенджин задержался на копчике, нажал чуть сильнее, прощупывая кость. Чонин выдохнул сквозь зубы. — Всё нормально? — Ага. Просто... странно. Хенджин убрал руки. Сделал шаг назад. Взял в руки глину, но понял, что сейчас не сможет работать. В голове было пусто и одновременно тесно от ощущений под пальцами. Он запомнил каждую ямочку, каждую выпуклость. — Приходи завтра, — сказал он. — В это же время. Чонин одевался медленно, поглядывая на него. — А сегодня что, всё? — Всё. Через неделю Хенджин попросил его снять штаны. — Совсем? — Чонин стоял посреди мастерской, держась за пояс джинсов. — Оставь белье. Пока. Он работал над нижней частью фигуры. Таз, бедра, ноги. Гиюшень в его представлении должен был стоять на полусогнутых, готовый к прыжку или падению. Анатомия напряженных мышц ног — самое сложное. Особенно когда не знаешь, как ведет себя кожа под нагрузкой. Чонин стянул джинсы вместе с носками, остался в черных боксерах. Хенджин подошел, присел на корточки. — Обопрись рукой о стену. Согни ногу. Чонин послушался. Теперь Хенджин видел, как напряглось бедро, как проступили полоски мышц, разделяющие квадрицепс. Он положил ладонь на голень, чуть выше колена, и медленно повел вверх. Кожа была гладкой, горячей, под ней перекатывались твердые жгуты мышц. — Больно? — спросил он, надавливая сильнее. — Нет. Просто... — Чонин сглотнул, смотря в стену перед собой. — Вы каждый раз так будете? — Каждый раз. Пока не вылеплю. Хенджин прощупал подколенное сухожилие, надавил большими пальцами в ямочку под коленом. Чонин дернулся. — Щекотно же! — Не дергайся. — Я не могу, когда так щекотно. Хенджин поднял голову. Чонин смотрел на него сверху вниз, в глазах блестели злые слезы от сдерживаемого смеха. Губы были сжаты в нитку, но уголки дрожали. — Ладно. Давай по-другому. Он встал, подошел вплотную. Положил обе руки Чонину на талию, большими пальцами упираясь в выступающие кости таза. И резко надавил. Чонин охнул. Смех пропал. — Так лучше? — Ага, — выдохнул Чонин. Голос сел. Хенджин повел руки вперед, к животу. Кожа была тонкой, мышцы пресса прощупывались как стиральная доска. Он нажимал между каждым пучком, изучая, запоминая. Опустился ниже, к паху, провел пальцами по резинке белья. Чонин перестал дышать. Хенджин посмотрел ему в лицо. Расширенные зрачки. Прикушенная губа. — Мешает? — спросил Хенджин, коснувшись пальцами ткани. — Что? — Это. Мешает смотреть анатомию. Чонин моргнул. Потом медленно кивнул. Хенджин стянул боксеры одним движением. Чонин стоял перед ним абсолютно голый, и Хенджин видел, как мелко дрожит кожа на животе. Не от холода — в мастерской топили хорошо. От напряжения. Или от чего-то другого. — Тебе нечего стесняться, — сказал Хенджин, обходя его. — У тебя хорошее тело. Лучшее, что я видел. Он провел рукой по ягодице, сжал. Мышца была упругой, твердой. Чонин качнулся вперед, уперся ладонями в стену. — Для танцев нужно много сил, — сказал он в стену. Голос хриплый. — Приседания там. Выпады. — Я знаю. — Хенджин развел ягодицы в стороны, рассматривая. Потом провел пальцем по промежности, едва касаясь. Чонин вздрогнул всем телом. Член дернулся, наливаясь кровью. — Тсс, — сказал Хеджин. — Не отвлекайся. — Вы охренели? — но голос не звучал как протест. Хенджин встал перед ним. Чонин смотрел исподлобья, дыхание сбилось, грудь вздымалась часто. Хенджин взял его лицо в ладони, большими пальцами провел по скулам, ощущая остроту костей под тонкой кожей. — Я должен знать каждую часть тебя, — сказал он тихо. — Каждую. Иначе Гиюшень будет мертвым. — А я? — Чонин сглотнул, кадык дернулся. — Я буду живым? Вместо ответа Хенджин опустился на колени. Он целовал его бедра, внутреннюю сторону, где кожа была тоньше всего, почти прозрачная, и вены просвечивали синим. Чонин пах мылом, потом и чем-то еще, терпким, молодым. Хенджин провел носом по паху, вдохнул этот запах. Чонин застонал, зажимая себе рот ладонью. Хенджин взял его член в рот. Просто, без подготовки. Чонин дернулся, едва не упав, уперся свободной рукой Хенджину в плечо. — Подождите, я... Хенджин выдохнул носом, пощекотав дыханием кожу. Потом взял глубже, языком проводя по стволу. Чонин заскулил, запрокинув голову. Рука на плече сжалась в кулак, ногти впились в ткань рубашки. — Это... это часть работы? — спросил он, задыхаясь. Хенджин выпустил член, провел языком по головке, собирая капельку смазки. — Часть изучения. — Вы... — Чонин не договорил. Хенджин снова взял в рот, глубже, почти до горла. Чонин застонал громче, перестал сдерживаться, задвигал бедрами, насаживаясь на рот. Хенджин позволил. Он изучал ритм, амплитуду, то, как напрягаются мышцы живота в момент близости. Он хотел это запомнить. Для Гиюшеня. Чонин кончил быстро, скупо, уткнувшись лицом в сгиб локтя, чтобы не орать. Хенджин проглотил, не раздумывая. Встал с колен, колени хрустнули. Вытер губы тыльной стороной ладони. — Отдохни, — сказал он, отворачиваясь к глине. — Через час продолжим. Мне нужно долепить ягодицы. Чонин сполз по стене, сел на пол, все еще голый, все еще тяжело дыша. Смотрел на Хенджина, который уже месил глину, сосредоточенный, отстраненный, чужой. — Вы странный, — сказал Чонин в тишину. — Я знаю. — Я приду завтра? Хенджин обернулся. Посмотрел на него долгим взглядом. На разметавшиеся волосы, на влажную кожу, на расслабленное после оргазма тело, которое все еще было идеальным. — Придешь. И это не было вопросом. Гиюшень рос. Из бесформенной глины проступали мышцы, сухожилия, кости. Хенджин работал как одержимый, по двадцать часов в сутки, забывая про еду и сон. Чонин приходил каждый день. Сначала позировал. Потом они занимались сексом. Потом Хенджин снова лепил, а Чонин сидел в углу, закутавшись в плед, и смотрел. — Почему она без лица? — спросил он однажды. — Еще не время. — А когда будет время? Хенджин отложил стек, подошел к нему. Сел рядом на пол, взял его руку, начал водить пальцами по костяшкам, изучая, как кожа натягивается на суставах. — Когда я пойму, кто она. — Она — это Гиюшень? — Она — это ты. Чонин замер. — В смысле? — Твое тело. Твоя гибкость. Твой запах. Твой вкус. — Хенджин поднес его руку к губам, лизнул между пальцами. — Но лицо будет другим. Лицо я придумаю сам. Чонин молчал долго. Потом спросил тихо: — А я? Что будет со мной, когда ты закончишь? Хенджин посмотрел на почти готовую скульптуру. Она была прекрасна. Совершенна. Живее любого живого. — Не знаю, — ответил он честно. Чонин выдернул руку, встал, начал одеваться. Одевался быстро, зло, путаясь в рукавах. — Ты просто используешь меня. — Да. — И даже не врешь? — Нет смысла. Чонин остановился у двери, уже в куртке. Оглянулся. В глазах стояли слезы, но голос был ровным. — Знаешь, что самое поганое? Я все равно приду завтра. Дверь хлопнула. Хенджин постоял минуту, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся к скульптуре, провел ладонью по глиняному бедру, чувствуя под пальцами каждый бугорок, который он вылепил, запоминая тело Чонина. — Конечно придешь, — сказал он пустой мастерской. Глина под пальцами была теплой. Почти живой.