Багровая Речка

Сознание возвращается медленно, будто всплывая со дна ледяного озера. Первое, что я чувствую — это ломота. Знакомая, въевшаяся в кости ломота. Она живёт где-то в основании позвоночника, расползается по пояснице тугой, негнущейся змеёй и заканчивается тяжёлым гудением в затылке. Я ещё не открываю глаза. Я знаю этот момент. Это несколько секунд между сном и реальностью, где я ещё никто. Не Артём — забойщик с мясокомбината «Восход». Не сын своей вечно недовольной матери. Не парень с пустым кошельком и ещё более пустым будущим. Я просто сгусток боли и усталости, плывущий в тишине. Но тишина длится недолго. За стеной приглушённые шаги, звяканье посуды на кухне. Пахнет старым деревянным домом: пыль, влага, тление. И под этим есть вечный, въевшийся в стены запах жареного лука и дешёвого подсолнечного масла. Мама готовит. Язык прилип к нёбу, во рту — вкус перегара и вчерашней дешёвой водки. «Березка», палёнка, купленная у азеров на заправке. От неё наутро всегда болит не только голова, но и всё нутро, будто я проглотил щебень. Я открываю глаза. Комната тонет в полумраке. Свет с трудом пробивается сквозь щели в старых, рассохшихся ставнях, рисуя на полу бледные пыльные полосы. В них медленно танцуют миллионы частичек пыли. Я всегда думал, что это похоже на пепел. Или на ту самую щетину, что летает в воздухе на моей работе после стрижки туш. Поэтично. Для моего говняного существования это в самый раз. С кровати скрипят пружины, когда я переворачиваюсь на спину. Потолок, испещрённый трещинами, складывается в знакомые узоры: вот морда какого-то зверя, вот оскал, вот просто бессмысленная паутина разочарования. Я могу часами в них всматриваться. Мне больше некуда спешить. — Артём! — голос за дверью прорезается, как пила по кости. Хриплый, прокуренный, насквозь пропитанный вечным раздражением. — Вставай, уже светит! Проспишь свою бойню! Бойня. Она всегда так говорит. «Иди на бойню». Ни разу в жизни — «на работу», «на смену», «на комбинат». Только — «на бойню». Как будто я сам каждый день иду под нож. Как будто это не я веду конвейер, а он ведёт меня. В первые годы я огрызался: «Хватит так говорить!» Сейчас — плевать. Пусть будет бойня. Так оно и есть. Мысленно посылаю её куда подальше, но сдаюсь. Движение — это жизнь. А я, кажется, уже лет пять как мёртв. Просто ещё не лёг в землю. Со стоном отрываюсь от постели. Пол ледяной, доски скрипят под босыми ногами. Натягиваю потрёпанные треники, футболку с застиранным логотипом какой-то группы. Не моей. Осталась от кого-то. От прежней жизни, которая не случилась. На кухне все как в аквариуме с тухлой водой. Воздух густой, насыщенный паром от чайника и запахом жареного сала. Мать стоит у плиты, спиной ко мне, помешивая что-то на сковороде. Её халат когда-то был цветным. — Спать-то хорошо, — бросает она, не оборачиваясь. — А я тут с пяти на ногах. Работать надо, кормить вас, лежебок. Я молча прохожу к раковине, умываюсь ледяной водой. Она бьёт по лицу, заставляет вздрогнуть, но не прочищает сознание. Туман никуда не уходит. Он просто немного отступает. — Листовки эти опять кидают, — продолжает мать, с силой стуча ложкой по краю сковороды. — Эта… как её… веганка-соседка. Утром в почтовый ящик запихала. «Спасите животных, прекратите насилие!» — она передразнивает писклявым, плаксивым голосом. — Дура. Без мяса все сдохли бы с голоду. Ходят тут, недокормленные, зелёные, как мумии… Я сажусь за стол. Передо мной появляется тарелка с яичницей-глазуньей. Желтки смотрят на меня мутными глазами. По краям — подгоревшая корочка. Рядом — чашка чая, от которого уже сейчас пахнет накипью. — Говно оно это все веганское, — хриплю я, закуривая первую за день сигарету. Дым щиплет горло, но это хоть какой-то вкус, кроме горечи. — Без нашего мяса они бы давно вымерли, строя из себя святых. Хер с ней, с коровой, людей жалко. Рабочие места. — Я ей так и сказала! — мать сразу оживляется, садится напротив, зажимая в руке свою кружку. Её глаза блестят нездоровым, скупым огоньком. — Сказала: «Мой сын кровь по локоть каждый день моет, чтобы у таких, как ты, дети не померли!» Вот!Она говорит это с гордостью. С какой-то уродливой, вывернутой наизнанку гордостью. Я смотрю на её руки они жилистые, в пятнах, с облупившимся лаком на ногтях. И чувствую тошнотворный привкус желчи начинает подкатывать к горлу. Не от яичницы. От этой её гордости. От этого «кровь по локоть». Я отодвигаю тарелку. — Я не голоден. — Опять денег жалко? — сразу же съеживается её лицо. — Я тебе на твои хотелки не наработаюсь, сынок. Ты у меня кормилец, кушай перед работой, заработаешь больше если силы будут. Кормилец. Да. Тот, кто кормит страну мясом. И тот, кто кормит эту трёхкомнатную тюрьму с обоями в цветочек своим унижением. Допиваю чай, который обжигает губы. Поднимаюсь. — Мне пора. — Конечно, пора, — она уже вскакивает, чтобы собрать мне обеденный пакет. — Там бутерброды. И сосиски. Свои, свежие. Бери, не стесняйся. Свои, свежие. С вчерашней утренней смены. Я всегда их ем. Назло. Назло им всем — веганам, соседке, самому себе. Чтобы доказать, что мне плевать. Что это просто мясо. Просто продукт. Выхожу на улицу. Утро холодное, серое, в промозглом тумане. Наш район это частный сектор, прилепившийся к промзоне, как поганка к стволу дерева. Дома кривые, заборы покосившиеся. Воздух пахнет дымом из труб и той самой промзоной — металлом, мазутом и чем-то кислым, химическим. И под всем этим, едва уловимо, всегда витает тот самый запах. Сладковатый, тяжелый. Запах «Восхода». Он въелся в землю, в одежду, в лёгкие. Мы все им дышим. Мы его уже не замечаем. Иду медленно, куря одну сигарету за другой. В голове привычный вакуум. Ни мыслей, ни планов. Только отсчёт времени до конца смены. Впереди двенадцать часов. Двенадцать часов гула, вони и крови. Прохожу мимо соседского дома. Та самая веганка — Алина, кажется, выносит мусор. Худая, в очках, в бесформенном свитере. Она видит меня, замирает, потом быстро отворачивается и торопливо уходит назад в дом. Я усмехаюсь. Боится. Боится мясника. Я видел эти листовки. «Скотобойня — это ад на земле». «Животные чувствуют боль и страх». Милые картинки с грустными глазками коров. Детский лепет. Они не понимают. Это не ад. Ад — это когда ты рождаешься здесь и знаешь, что умрёшь здесь. А бойня… это просто конвейер. Механизм. Никаких эмоций. Вот он, комбинат. Серый, бетонный, бесконечный. Из высоких труб валит пар. Он оседает на лицо влажной, жирной плёнкой. Звуки нарастают по мере приближения: сначала далёкий гул, потом — лязг, скрежет, рёв. Не мычание. Именно рёв. Рёв сотен глоток, который никогда не стихает. Проходная. Охранник, Валерич, старый, с лицом, как помятая картофелина, кивает мне, лениво тыча пальцем в журнал. — Опоздал на пять минут, Артёмка. — Задержимся сегодня, — бросаю я, проходя внутрь. Раздевалка. Серое, замызганное помещение, заставлено железными шкафчиками. Пахнет потом, дешёвым одеколоном, табаком и чем-то ещё — едким, химическим, от моющих средств. Здесь уже есть народ. Переодеваются, курят, болтают. Мой напарник, Ванька, уже тут. Молодой, лет двадцати пяти, но с потухшими глазами старика. Вечно ухмыляется, но ухмылка кривая, нервная. — Ну что, мясник, — бросает он, затягиваясь сигаретой. — Готов к новым подвигам? К новым рекордам по забою? Он всегда так — пытается шутить. Словно отшучиванием можно отгородиться от того, что мы делаем. — Готов резать, — отмахиваюсь я, открывая свой шкафчик. Запах старой спецодежды бьёт в нос — прогорклый жир, кровь, дезинфекция. Я натягиваю робу, пропитанную этим букетом. Она жёсткая, как наждак. — Какая программа? — Партия с севера, — Ванька тушит окурок. — Говорят, бычки некондиционные. Дикие. С прошлой недели троих уже покусали. Один Сашку так лягнул, тот до сих пор в больнице. — Слабак, — фыркаю я, застёгивая куртку. — Боишься — иди в санитары, тряпки мыть. Или к веганам в офис, листовки клеить. Ванька издаёт какой-то неопределённый звук, но по его лицу видно — ему не по себе. Он всегда крестится, прежде чем войти в цех. Тайком, но я видел. Идиот. Если бы Бог был, он бы давно нас сжёг за то, что мы тут творим. — Пошли, — говорю я. — Разговорами мяса не напинаешь.Идём по длинному коридору. Стены выложены кафелем, но он давно потерял цвет, покрыт бурыми разводами и царапинами. Пол скользкий, несмотря на постоянную уборку. Воздух меняется с каждым шагом. Запах хлорки и моющих средств становится резче, едче. А потом к нему примешивается другой. Сначала слабый, потом всё сильнее. Сладковатый, тяжёлый, густой. Запах свежего мяса. И под ним — вечный, въевшийся в бетон и металл, запах страха. Я его уже не чувствую. Как не слышу и оглушительной какофонии цеха. Вот он. Моё царство. Моё проклятие. Цех. Огромное помещение под высоким потолком, затянутым сетками и коммуникациями. Всё из нержавеющей стали — стены, пол, потолок. Оно должно блестеть, но блеск этот тусклый, больной. Всё покрыто плёнкой влаги, конденсата, брызг. Воздух густой, им тяжело дышать. Он влажный, солёный на вкус. И шум. Оглушительный, физически давящий гул. Это не отдельные звуки, а сплошная стена. Рёв. Визг. Лязг цепей и металлических затворов. Гудение конвейера. Рёв — это самое главное. Они не мычат. Они кричат. Я всегда это знал, но давно перестал слышать. Для меня это — белый шум. Фон. Музыка денег. Деньги не пахнут. И не кричат. Конвейер уже движется. Первая партия. Животные идут по узкому коридору, упираются, их подгоняют электрошокерами. Они мечутся, бьются о стены. Глаза выпучены, из ноздрей пар. Мой участок — предзабойный цех. Мы готовим «продукт» к финалу. Осмотр, мойка, загон в последний коридор, который ведёт прямо к месту убоя. Иногда они сопротивляются. Чуют. Чуют смерть. Кровь. Нас. Сегодня один бык особенно уперся. Большой, чёрный, масть вороново крыло. Мощный. Он встал посреди коридора, как скала. Не двигается. Остальные животные напирают сзади, мычат, но он не сдаётся. Его глаза… Безумные. Не животные. Полные такого немого, абсолютного ужаса, что на секунду и меня пробирает холодок. — Смотри, король настроение испортил, — кричит Ванька, перекрывая шум. Он пытается ухмыльнуться, но сам пятится, пряча за спину шокер. — Не хочет на выход, блядь. Места тут приглянулись. — Заебал, — бормочу я. Моя очередь. Я беру свой шокер. Он тяжёлый, привычный в руке. Моя любимая игрушка. Выравниватель настроения. — Давай, сука, — шепчу я, приближаясь. Сквозь гул я почти не слышу собственного голоса. — Давай, покажи свой характер. Посмотрим, сколько ты продержишься. Он поворачивает ко мне голову. Его глаз, дикий, полный этой древней, животной мудрости о конце, встречается с моим. И в этот миг… Что-то щёлкает. Не снаружи. Внутри. В голове. В самой глубине черепа. Резкая, обжигающая боль, как удар током. Только в тысячу раз сильнее. Мир опрокидывается. Гаснет свет. Звук обрывается на самом высоком пике. Всё исчезает. Тишина. Темнота. Ничего. А потом…