Просто металл

…На асфальте лежит кольцо. В россыпи рубинов — сколов красной краски и пятен крови. Оно всё ещё держится на цепочке — чудом. Но тонкая красная нить между застёжками порвалась. Макс смотрит на неё и думает: надо же. Даже судьба порвалась. Кто-то кричит. Наверное, он сам. В ушах гудит так, будто он нырнул слишком глубоко и вода давит на барабанные перепонки. Он видит, как мелькают оранжевые комбинезны маршалов, как кто-то пытается оттащить его от машины, но он вцепляется в асфальт и не отпускает. Пальцы сдирает в кровь. Он даже не чувствует. Шарль лежит слишком далеко. И слишком близко. Между ними пять метров и целая жизнь, которая только что кончилась. Кто-то кричит по радио. Кто-то пытается накрыть тело покрывалом. Кто-то плачет. Макс смотрит на красную нитку у себя в руке — она оторвалась, когда кольцо сняли с шеи? Или раньше? Он не знает. Он вообще ничего не знает. Он никогда ничего не знал. Потому что он трус. Потому что он не спросил. Потому что он давал пространство, когда надо было ломать двери. Потому что он покупал кольца и браслеты и цепочки, когда надо было просто сказать: останься. Останься, блять. Шарль не остался. Макс смотрит на небо над трассой — оно какое-то пустое. Без цвета. Как металл до полировки. Как он сам. Где-то внутри него, глубоко в тигле, куда он складывал все уроки — мамины про пространство, папины про силу, Шарля про хрупкость — сейчас что-то плавится. Но форма, в которую это надо вылить, разбита. Кости Макса, которые должны были стать сталью, превратились в труху. Он сидит на асфальте в пятидесяти метрах от обломков и сжимает в кулаке кольцо с порванной красной ниткой. К нему подходит кто-то из стюардов. Осторожно кладёт руку на плечо. Макс даже не поворачивает головы. — Мистер Ферстаппен, вам нужно отойти. Скорая уже... — Это моя вина, — говорит Макс. Голос чужой, скрипучий, будто не его. — Я должен был спросить. Я никогда не спрашивал. Стюард молчит. Что тут скажешь? Макс смотрит на кольцо. Белое золото, родий, идеальная огранка. Он выбирал его так долго. Думал: если носить в кармане, оно нагреется. Шарль такой холодный. Может, согреет. Не согрело. Красная нитка болтается, разлохмаченная на конце. Шарль сказал: это было трудно делать вслепую. Но у меня много практики. У него была практика. У него были шрамы с именами. У него было усердие на рёбрах и дилижанс на сердце. А Макс просто смотрел. И не спрашивал. Маршалы наконец оттаскивают его. Он не сопротивляется. Ноги волочатся по асфальту, колени скользят, но боли нет. Он же металл. Он же Железный Дровосек. Капни масла — и всё будет хорошо. Только масла нет. И Шарля нет. И хорошо не будет никогда. Его сажают в какую-то машину. Кто-то суёт в руки воду. Он смотрит на бутылку и думает о Шарле. Шарль не пил. Шарль не ел. Шарль тощал и таял, а Макс смотрел и думал: он исцеляется. Он выздоравливает. Он просто устал. Он просто умирал. А Макс покупал ему браслеты, чтобы закрыть то, что было написано под кожей. Чтобы не видеть. Чтобы не спрашивать. Потому что если не спрашивать — можно делать вид, что ничего нет. Теперь есть. Теперь всё есть. Он открывает глаза — и не помнит, когда закрыл. Вокруг больничный запах. Белые стены. Белый потолок. Белый свет. — Макс? Голос мамы. Она здесь. Откуда она здесь? Сколько времени прошло? — Мам. Он хочет сказать что-то ещё, но горло сжимается. Она садится рядом, берёт его за руку. Он смотрит на свои пальцы — под ногтями запёкшаяся кровь. Шарля? Его собственная? Неважно. — Макс, милый... — Я не спросил, — перебивает он. — Ни разу. За все годы — ни разу. Я просто... я давал ему пространство. Как ты учила. Когда люди расстроены, им нужно пространство. Я давал. Я всё время, блять, давал ему пространство, пока он... Он замолкает. Мама гладит его по руке. — Ты не виноват, малыш. — Не надо. — Что? — Не называй меня малышом. Я не малыш. Я мудак, который купил кольцо и не заметил, что жених весит сорок килограмм. Мама молчит. Потом говорит тихо: — Он очень хорошо прятал. — От всех — да. От меня — нет. Я просто... я не хотел видеть. Легче было не видеть. Она прижимает его голову к своему плечу. Он не плачет. Слёз нет. Внутри пустота, выжженная добела. — Что теперь будет? — спрашивает он в пустоту. Мама не отвечает. Потому что ответа нет. Шарль мёртв. Гонка выиграна. Титул пятый. Кольцо в кармане. Красная нитка порвана. И Макс наконец-то понимает, что значит быть металлом. Это значит — не чувствовать. Жаль только, что он всё ещё чувствует. В комнату заходит кто-то в белом халате. Макс даже не смотрит на лицо — только на руки. Руки пустые. Ничего не несут. Хорошая новость или плохая? Он больше не понимает. — Мистер Ферстаппен, — голос тихий, профессионально-сочувственный. — Мне очень жаль. Ваш... Шарль... — Я знаю, — обрывает Макс. — Я видел. Врач кивает и замолкает. Стоит в дверях, не зная, уйти или остаться. Мама смотрит на Макса, потом на врача, потом снова на Макса. — Можно нам минуту? — спрашивает она тихо. Врач исчезает. Дверь закрывается без звука. Макс смотрит в стену. Белая краска, ровная, больничная. Ни одной трещины. Ни одной царапины. Идеальная поверхность. Как у Шарля для всех, кроме него. — Помнишь, — говорит он вдруг, — ты хотела сделать из меня бриллиант? Мама вздрагивает. — Помню. — А я не хотел. Я хотел быть металлом. Думал, это лучше. Не сломаешься. Не треснешь. Можно гнуть, ковать, бить молотом — и ничего. Пауза. — А он был камнем. Красивым. Дорогим. А камни... они же хрупкие, да? Их нельзя бить. Их нельзя гнуть. Их можно только... Он не заканчивает. Мама сжимает его руку. Крепко, до боли. Макс смотрит на их переплетённые пальцы и думает: её руки — тоже металл? Или просто кожа и кости, как у всех? — Знаешь, что самое смешное? — голос хриплый, сломанный. — Он называл шрамы. У него на рёбрах — шрамы. И у каждого было имя. Один — «усердие». Другой — «дисциплина». Он... он давал им имена, мам. А я не спросил почему. Я просто гладил их в темноте и молчал. Мама молчит. Что тут скажешь? — И тот, восьмой, — продолжает Макс, глядя в никуда. — Один, над сердцем. Другой. Он был розовый, злой, неровный. Он не подходил к остальным. И я знал. Я знал, что он особенный. Что он значит что-то другое. Но я не спросил. Боже, я ни разу, блять, не спросил. Он замолкает. В горле ком, который невозможно проглотить. — Ты не мог знать, — шепчет мама. — Мог. Я всё видел. Я просто... я боялся, что если спрошу — он сломается. А он уже был сломан. С самого начала. А я... Он выдыхает. Дрожащий, рваный выдох. — А я думал, что если не давить, если дать пространство, если быть рядом и не лезть — он сам придёт. Как Виктория тогда. Захочет — придёт. А он не пришёл. Он уходил. Каждый день по чуть-чуть. А я смотрел и думал: исцеляется. Мама прижимает его руку к своей груди. — Ты любил его, Макс. — Любил. И что? Любовь — это просто слово. Я должен был тащить его к врачу, кормить с ложки, не спать ночами, следить, чтобы он дышал. А я покупал кольца. Красивые, блестящие, родиевые. Думал: согреет. Он замолкает. Вспоминает то утро — последнее утро. Шарль в его худи, с кольцом на красной нитке, смотрит мягко, улыбается. Говорит: я доверяю тебе, оставь мне пространство на трассе. Оставь мне пространство. Он оставил. Всю жизнь оставлял. И вот чем это кончилось. — Знаешь, что он сказал перед гонкой? — голос срывается в шёпот. — Что я выиграю. Что мы снова станем чемпионами мира. Он сказал «мы». Макс закрывает глаза. — А я думал: это хорошо. Он говорит «мы». Значит, у него есть будущее. Значит, он планирует. А он... — Тише, — мама гладит его по голове, как в детстве. — Тише, мой хороший. — Я не хороший, — Макс мотает головой. — Я никто. Я пустой. Я металл, мам. Я всегда был металлом. А металл... он же не чувствует. Почему же мне так больно? Она не отвечает. Просто сидит рядом и гладит его по голове, пока за окном больницы гаснет день.

***

Позже придут люди. Много людей. Кристиан, который будет говорить правильные слова и сжимать плечо слишком крепко. Джи-Пи, который просто постоит в углу и уйдёт, потому что слов нет и быть не может. Ландо — с красными глазами, злой, потерянный, и Макс впервые видит в нём не соперника, а такого же сломанного человека. Пьер — тот вообще не заходит, стоит в коридоре, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку. Макс смотрит на них и думает: вы не знаете. Вы не знаете, какой он был. Вы видели улыбку, сияние, идеального гонщика из Монако. А я видел шрамы с именами. Я видел, как он сжигает себя изнутри. И ничего не сделал. Приедет Артур. Будет долго сидеть на стуле напротив, молчать, а потом скажет: — Он тебя очень любил. Макс поднимает глаза. — Откуда ты знаешь? — Он говорил. Постоянно. — Когда? — Всегда. Когда ты выигрывал — гордился. Когда проигрывал — злился, но не на тебя. На себя. Говорил: я должен быть лучше, чтобы быть с ним рядом.Он... он равнялся на тебя, Макс. Ты был для него всем. Макс сглатывает. — А я был для него ничем. Потому что не уберёг. Артур молчит. Потом встаёт, подходит и кладёт руку ему на плечо. — Никто бы не уберёг. Он не давал. — Я не пробовал. — Пробовал. По-своему. Он это видел. И ценил. Макс качает головой. Не верит. Не может поверить. Но спорить сил нет. Ночью он остаётся один. Маму уговорили поехать в отель. Друзья разбрелись. В палате тихо, только аппаратура гудит где-то за стеной. Макс лежит на койке, сжимая в кулаке кольцо, и смотрит в потолок. Красная нитка всё ещё болтается. Он прижимает её к губам. — Прости, — шепчет в темноту. — Прости, что не спросил. Прости, что не видел. Прости, что не удержал. Тишина не отвечает. Где-то далеко, за сотни километров, в Монако, в их квартире, спят две бенгальские кошки. Джимми на куче белья. Сасси гремит игрушкой на кухне. Они не знают, что хозяин не вернётся. Что никто не вернётся. Макс закрывает глаза и проваливается в чёрную, пустую, холодную пустоту. Без снов. Без Шарля. Без ничего. Просто металл.