Царство зеркал

«Война заканчивается не тогда, когда падает последний воин, а когда уцелевшие впервые видят в зеркале не врага, а брата»

***

Это был не сон. И не смерть. По крайней мере, не та смерть, о которой Деймон Таргариен когда-либо читал в хрониках Валирии. Смерть, как он себе представлял, должна была быть либо героической — с именем любимой женщины на устах и драконьим пламенем за спиной, либо мучительной — в постели, с каплями молока мака на губах и сожалением о несделанном. Но чтобы так... бесшумно? Так пусто? Вокруг была бесконечность, вымощенная стеклом. Пол уходил во все стороны ровной гладью, и в этой глади отражался он сам — не тот Деймон, что привык видеть себя в полированных доспехах или в зрачках испуганных придворных. Здесь было иначе. Мириады его собственных отражений — бледных, искаженных, с безумным блеском в глазах — провожали каждое его движение. Они двигались синхронно, но с легкой, едва уловимой задержкой, словно каждый из тысяч Деймонов жил в своем собственном временном потоке. Он сделал шаг — и тысяча шагов грянула в беззвучии. Он повернул голову — и тысяча голов повернулась, но некоторые смотрели не на него, а куда-то вглубь своих зеркальных миров. И в этих мирах, в этих бесконечных отражениях, битва не заканчивалась. Он видел, как раз за разом Вахгар, раскрывая пасть размером с ворота Драконьего Камня, обрушивается на них с Караксесом. Челюсти чудовища смыкались вновь и вновь, перемалывая плоть его дракона с ужасающей методичностью. Видел вспышку пламени — последний выдох его дракона, который окрасил небо над Оком Бога в цвета старой крови. Видел лицо Эймонда — всего на миг, когда клинок Темной Сестры вошел в плоть, прямо в пустую глазницу, пробивая череп. В отражениях этот миг длился вечно: ониксовый глаз Эймонда расширялся от шока, рот открывался в беззвучном крике, а Деймон чувствовал, как рукоять меча вибрирует от соприкосновения с костью. А затем — падение. Бесконечное падение в зеленую бездну над Оком Бога. В отражениях он падал сейчас, падал тысячу лет назад и будет падать еще тысячу лет вперед. Вода приближалась медленно, как во сне, и в ней, в этой изумрудной толще, уже мелькали тени — может быть, рыбы, а может быть, те, кто ждал его на дне. Деймон замер, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Его рука в очередной раз дернулась к бедру, но хваталась лишь за воздух и гладкую ткань черного камзола. Ни доспехов, ни меча. Даже кинжала, который он всегда носил за голенищем сапога, не было. Сапоги, кстати, тоже исчезли — он стоял босыми ногами на холодном стекле, и его ступни не оставляли следов. Только тишина. Звенящая, вакуумная, которая пожирала звук быстрее, чем он успевал его родить. Деймон прислушался к себе — сердце билось. Тихо, но билось. Значит, он жив. Или мертв, но с сердцем. В Валирии поговаривали, что боги любят иронию. — Кто-нибудь? — его собственный голос показался чужим, надтреснутым, словно принадлежал не принцу, а уличному торговцу, охрипшему от крика. Слова упали на пол и рассыпались стеклянной крошкой, не родив эха. Они просто исчезли, растворились в этой бесконечной зеркальной пустоте, как будто их никогда и не было. Деймон попробовал снова — уже громче, требовательнее, с той властной ноткой, перед которой трепетали королевские советники: — Я требую ответа! Где я? Тишина. Слова рассыпались снова, и на этот раз он проследил за ними взглядом: они действительно падали на пол мелкими осколками, поблескивали мгновение и таяли, впитываясь в стекло. Этот мир питался его голосом. А затем за спиной раздался звук. Странный, не принадлежащий этому безмолвному миру. Он был похож на шорох тяжелой ткани или шелест древних страниц, переворачиваемых невидимой рукой. Звук шел оттуда, где еще мгновение назад была лишь бесконечная череда отражений. Деймон резко обернулся. Зеркала позади него исчезли, будто их смыло невидимой волной. Пространство перестало быть бесконечным — теперь у него появилась граница. И этой границей был Трон. Он стоял на возвышении из цельного обсидиана — черного, как ночь над Узким морем, с прожилками серебра, пульсирующими слабым светом. Но сам трон... Деймону доводилось видеть творения валирийских мастеров, он вырос среди чудес, которые простые смертные сочли бы колдовством. Но это превосходило всё. Трон был прекрасен и чудовищен одновременно. Он не был скован из стали или вырезан из дерева — казалось, он вырос сам, как растет драгоценный кристалл в глубине пещеры. Основание трона составляли переплетенные змеи, но не живые, а выкованные из лунного камня и лазурита. Их глаза были крошечными рубинами, и казалось, что они следят за каждым движением Деймона, готовые в любой момент ожить и зашипеть. Спинкой служила раскрытая книга. Ее страницы были тонкими пластинами серебра, испещренными рунами Старой Валирии. Деймон узнал некоторые из них — «кровь», «огонь», «власть». Но были и другие, древние символы, которые не использовали даже в самых старых гримуарах его предков. Книга была открыта, но текст на ее страницах непрерывно менялся, перетекая с одной строки на другую, словно кто-то невидимый писал историю прямо сейчас. А над всем этим возвышался полог. Десятки тысяч стеклянных нитей, тоньше самого тонкого шелка, спускались сверху, переливаясь в несуществующем свете. Каждая нить заканчивалась слезой — застывшей каплей росы размером с кулак ребенка. И внутри каждой слезы, если приглядеться, кружились крошечные карты сражений. Деймон увидел Око Бога, уменьшенное до размеров монеты, и двух драконов, падающих в воду. В другой слезе Полумесяц горел под копытами Кракера. В третьей — Харренхолл возносился к небу в огне. Тысячи битв. Тысячи смертей. Все они были здесь, застывшие в каплях времени. На троне сидела Она. Богиня Тираксес. Деймон смотрел на нее и чувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни — ни перед Вхагар, ни перед советом лордов, ни даже перед Визерисом в минуты его праведного гнева. Он чувствовал себя... маленьким. Нет, не в росте — в чем-то другом, более глубоком. Его душа, которую он всегда считал стальной и несгибаемой, вдруг показалась ему тонкой стеклянной безделушкой перед лицом гранитной скалы. Её красота была не мягкой и не человеческой. Это была красота закаленного клинка, красота идеально выверенного удара. Длинные волосы, белые, как пергамент, струились по плечам, и при каждом ее движении они звенели, словно были сплетены из тончайших стальных нитей. Этот звон напоминал музыку сфер — небесную, но холодную. Глаза — два расплавленных золота, без зрачков — смотрели прямо в душу, не моргая. Они видели всё: каждую ложь, которую он говорил, каждую слабость, которую прятал, каждую каплю крови на его руках. Деймону захотелось отвернуться, но он заставил себя выдержать этот взгляд. Кожа отливала перламутром, а на скулах проступали едва заметные чешуйки, мерцающие в такт её дыханию. Они переливались всеми цветами радуги, но в этом не было ничего живого — только совершенство, застывшее в вечности. Одета она была в доспехи, которые одновременно являлись платьем. Лазурная эмаль, переходящая в текучий шелк, ниспадающий к ногам. Нагрудник повторял формы женского тела, но был украшен таким количеством рун, что Деймон утонул в них взглядом. Это была броня, в которой шли в бой боги — если боги вообще нуждались в защите. Она медленно хлопала в ладоши. Звук был сухим и резким, как треск знамени над полем битвы, как первый удар меча о меч в начинающейся схватке. Раз. Два. Три хлопка, и каждый из них отдавался в груди Деймона глухой болью. — Даже перед лицом Вечности, — произнесла она. Голос её вибрировал в груди Деймона, минуя уши. Он звучал откуда-то изнутри, из самой глубины его существа, и сопротивляться этому было невозможно. — Ты не разочаровал меня, Порочный принц. Поистине сильный воин. Деймон склонил голову, но не в поклоне, а скорее изучая её, как противника перед схваткой. Привычка, выработанная годами выживания при дворе, где каждый поклон мог стать последним. — Если это моя смерть, то Валирийский Ад оказался весьма... стильным. — Он усмехнулся, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Хотя я ожидал больше пламени. И меньше зеркал. Женщины любят смотреться в зеркала, но чтобы богиня... Тираксес улыбнулась уголками губ — холодно и снисходительно, как улыбаются нашкодившему, но любимому псу. — Боги никогда не переставали наблюдать за вами, дитя крови. — Она поднялась с трона и сделала шаг вперед. Змеи в основании трона зашипели, но это был не звук — скорее вибрация, которую Деймон почувствовал ступнями. — За вашей гордыней. За вашей доблестью. За вашей глупостью. Мы видели, как вы жгли друг друга драконьим пламенем, как вы предавали клятвы, данные перед алтарями, как вы убивали детей. — Ее голос не менялся, оставался ровным и спокойным, но каждое слово врезалось в память, как клеймо. — И мы молчали. Потому что таков был ваш путь. Путь крови дракона. Она щелкнула пальцами. Звук расколол зеркальное пространство, и трещина побежала по полу, по стенам, по потолку, но вместо того чтобы разрушить зал, она открыла в нем проход. В метре от Деймона материализовалась фигура. Эймонд Таргариен упал на колени, жадно хватая ртом воздух. Он был без повязки, и чудовищная пустая глазница, которую Деймон пробил мечом, теперь зияла чернотой, но крови не было. Кожа вокруг раны была чистой, затянувшейся, словно прошли годы с момента битвы, а не мгновения. Эймонд был в таком же черном камзоле, как и Деймон, тоже босой, без оружия. Его грудь тяжело вздымалась, он дико вращал уцелевшим глазом, пытаясь понять, где находится. Хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Видно было, что последнее, что он помнил — это удар меча и ледяная вода Ока Бога, смыкающаяся над головой. Увидев Деймона, он замер. Его тело напряглось, как струна, и в уцелевшем глазу полыхнула такая лютая ненависть, что, казалось, зеркала могли треснуть. Не просто ненависть — в ней было всё: боль унижения, ярость проигранной битвы, горечь несправедливости. Он проиграл. Он, Эймонд Таргариен, владелец величайшего дракона мира, проиграл этому... этому бродячему принцу с его тощим змеем. — Ты! — прохрипел Эймонд, вскакивая и сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Где мы, демон тебя раздери?! Что ты сделал?! — Тише, племянник, — голос Деймона звучал почти ласково, с той особенной интонацией, которой он дразнил своих врагов перед тем, как нанести решающий удар. — Здесь всё равно нет оружия. А убивать тебя голыми руками я уже устал. Честно говоря, один раз за вечер — это мой предел. Эймонд бросился было на него — слепая, животная ярость взяла верх над разумом. Но замер на полпути, когда в воздухе позади него раздался тяжелый, мерный шаг. Этот шаг не был громким, но он отдался в груди у обоих принцев такой вибрацией, что Эймонд покачнулся, а Деймон непроизвольно сделал шаг назад. Балерион не вошел. Он проявился. Сначала воздух сгустился в одном месте, стал плотным, почти осязаемым. Затем из этой плотности начали проступать очертания — сначала плечи, необъятные, как крепостные стены, затем голова, затем руки. Он материализовался медленно, с какой-то ленивой грацией существа, которому некуда спешить, потому что всё и все в этом мире рано или поздно придут к нему. Бог Смерти и Подземного Мира был полной противоположностью Тираксес. Если она была светом и остротой, то он был тьмой и тяжестью. Огромный, под два с половиной метра ростом, он казался высеченным из цельной глыбы вулканического стекла. Каждый мускул проступал под кожей с неестественной четкостью, словно скульптор, создавший его, не ведал полутонов — только резкие линии и острые углы. Его кожа имела цвет старой сажи — черный, с серыми подпалинами, испещренная багровыми прожилками, которые пульсировали, словно реки расплавленной магмы. При каждом вдохе эти прожилки разгорались ярче, освещая лицо зловещим красным светом. Вместо волос на голове поднимался венец из черного дыма и пепла. Он не рассеивался в воздухе, а вился вокруг его сурового лица живыми змеями, то поднимаясь выше, то опускаясь почти до самых бровей. От этого венца пахло гарью и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным — Деймон вспомнил этот запах после Харренхола, когда город догорал и ветер нес пепел сожженных тел. На Балерионе был тяжелый плащ из шкур неизвестных зверей — мех их отливал синевой, а глаза на шкурах, казалось, все еще смотрели на мир мертвым стеклянным взглядом. Плащ был скреплен пряжкой в виде черепа дракона. Деймон узнал бы этот череп где угодно — точно такие же украшали Тронный зал на Драконьем Камне, только этот был в десятки раз меньше настоящего, но от того не менее жуткий. Балерион недовольно цокнул языком, покосившись на Тираксес. Его голос был низким, рокочущим, как обвал в шахте, как камень, падающий в бездонную пропасть. — Опять ты за свое, сестра. Самодеятельность. — Он почесал массивный подбородок, и звук этот напоминал скрежет точильного камня о клинок. — Сколько раз тебе говорить? Мертвые должны сначала пройти через мои чертоги. Там порядок, там очереди, там все по правилам. Он подошел к трону и, не спрашивая разрешения, грузно опустился на нижнюю ступень, положив локти на колени и сгорбившись, как старый крестьянин после тяжелого дня. Контраст между его грубой мощью и изяществом трона был разительным. — Тираксес, — продолжил он, переводя тяжелый взгляд с одного принца на другого, — мы договаривались. Души павших воинов поступают в мою канцелярию. Поступают, учитываются, сортируются и распределяются по уровням подземного мира согласно их заслугам и грехам. А ты выдернула их из самого интересного момента. — Он вздохнул так, что зеркала задрожали. — У меня там Вахгар сейчас без всадника мечется над мертвым озером, порядок ломает. А эти двое... — он махнул рукой в сторону Таргариенов, — должны были уже предстать перед моим судом. Тираксес грациозно повела плечом. Движение было настолько плавным, что Деймон залюбовался им вопреки себе. — Эти двое, брат, — не просто воины. Они — точка невозврата. Переломный момент. Ты сам знаешь, что после этой битвы драконы перестанут рождаться в колыбелях Таргариенов. Я хотела посмотреть им в глаза перед финалом. Прежде чем они станут просто именами в твоей книге. Балерион вздохнул снова, и от этого вздоха по зеркалам побежала рябь. — Она у нас романтик, — проворчал он, обращаясь к принцам, как к старым знакомым. — Война, стратегия, трагедия... Красивые позы, пафосные речи. А мне потом разгребать. Вы знаете, сколько бумажной работы после каждой эпической битвы? Нет? И не узнаете, надеюсь. — Что это за место? — голос Эймонда звучал хрипло, но в нем уже прорезались стальные нотки. Он выпрямился, расправил плечи, и даже в этой безнадежной ситуации в нем чувствовалась порода — та самая высокомерная таргариеновская уверенность в своей исключительности. — Вы боги? Боги Валирии? Балерион усмехнулся, и от его усмешки повеяло могильным холодом. Воздух вокруг него затянулся инеем, и Деймон увидел, как его собственное дыхание превращается в пар. — Боги Валирии, — повторил он, смакуя слова. — Мы те, кто смотрел, как ваш народ вылупился из яиц, вырос, сжевал драконье пламя и умер от собственной спеси. Мы старше вашей Валирии, мальчики. Старше ваших драконов. Старше этого мира, если уж на то пошло. Он ткнул пальцем в сторону Деймона. Палец был толщиной с руку обычного человека, с черным ногтем, похожим на обсидиановый наконечник копья. — Этот, например, — палец описал в воздухе полукруг, указывая на принца, — всю жизнь искал войну, чтобы доказать, что он достоин короны, что он не просто запасной наследник, не просто смутьян и возмутитель спокойствия. Он воевал на Ступенях, воевал в Долине, воевал с собственной семьей. А в итоге нашел только красивую смерть, которая ничего не изменила. Палец переместился на Эймонда. Тот дернулся, но удержался на месте, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном. — А этот родился чудовищем. Не потому, что был плохим — а потому, что его сделали таким. Мать, которая видела в нем оружие. Сестра, которая боялась его. Отец, который не замечал. Он решил, что дракон и долг — это всё, что нужно для жизни. — Балерион покачал головой, и дымный венец заколыхался. — И сгнил заживо в собственном фанатизме, даже не заметив этого. — Я не гнил, — прошипел Эймонд, и его уцелевший глаз вспыхнул такой яростью, что Деймон на мгновение пожалел, что у них нет оружия. — Я сражался. За свой дом. За свое имя. За право жить так, как я хочу. — За что? — холодно спросила Тираксес, и в ее голосе не было ни капли сочувствия. — За право сжечь реку? За то, чтобы твоя сестра боялась тебя чуть больше, чем вчера? Чтобы чужие дети горели заживо, а ты мог сказать себе: "Я сильный, я страшный, я — дракон"? Она наклонилась ближе к Эймонду, и тот отшатнулся, словно от раскаленного железа. Богиня продолжила, и каждое ее слово падало в тишину, как камень в воду: — Вы погубили династию, мальчики. Растоптали её копытами своих драконов. Сожгли дотла всё, что строили ваши предки веками. И даже наше благословение, та самая кровь Старой Валирии, что текла в ваших жилах, не дало ничего, кроме горстки пепла и нескольких строчек в книге, которую прочтут и забудут. — Она кивнула на трон, на раскрытую книгу, страницы которой продолжали мерцать. — Вот здесь написана ваша история. Вся. От первого крика до последнего вздоха. Хотите посмотреть? Деймон скрестил руки на груди, внимательно глядя на богиню. Он чувствовал, что весь этот разговор — не просто праздное богоявление. Здесь был какой-то смысл, какая-то цель, которую они с Эймондом должны были разгадать. — Если ты так разочарована, зачем этот спектакль? — спросил он спокойно, с той ледяной вежливостью, которой научился за годы при королевском дворе. — Зачем вытаскивать нас с того света, устраивать эти зеркала, приводить сюда моего дорогого племянника, если мы всего лишь разочарование? Если от нашей жизни нет никакого проку? Тираксес двинулась вниз. Она спустилась к ним, и каждый её шаг отдавался звоном клинков. Деймон понял, что это не просто звук — это были голоса миллионов воинов, павших в битвах, которые она наблюдала. Каждый шаг богини был поминальным звоном по чьей-то жизни. Она встала между двумя принцами. От нее пахло озоном и старой кожей — запах грозы и древних манускриптов. Она положила прохладную ладонь на грудь Деймону — и он почувствовал, как его сердце забилось в унисон с каким-то далеким барабаном. Другую ладонь она возложила на грудь Эймонда — и тот замер, не в силах пошевелиться. — Потому что конец — это не всегда приговор, — сказала она тихо, и в этом шепоте слышалась сила, способная сдвигать горы. — Потому что даже в самом горьком поражении есть зерно истины. Я хочу увидеть, что останется от Таргариенов, если убрать короны, драконов и войны. Если оставить только вас двоих, врагов, в одной комнате, на вечность. Что вы будете делать? Убьете друг друга словами? Сойдете с ума от одиночества? Или, может быть, вопреки всему... Она не закончила фразу, но Деймон понял. Вопреки всему. В его жизни было много "вопреки". Вопреки воле отца, вопреки советам брата, вопреки здравому смыслу. Но чтобы вопреки ненависти? Чтобы враг стал... кем? Товарищем по несчастью? Союзником в вечности? Балерион кряхтя поднялся со ступени. Он подошел к ним, и его тень накрыла всех троих. — Она предлагает вам выбор, — пророкотал он, и в его голосе не осталось и следа ворчливости — только холодная, бесстрастная официальность судьи. — Либо вы отправляетесь в Чертоги Ожидания. Там вы будете переживать свою битву снова и снова — каждую секунду, каждый удар, каждый крик. Снова и снова, пока ваши эго не сотрутся в пыль, пока вы не забудете, как вас зовут, пока не останется только чистая, голая ярость. Это больно. Это страшно. Но это справедливо. — Либо... — Тираксес перебила его, и в ее голосе появилась странная, почти человеческая теплота, — либо вы останетесь здесь. В моем зеркальном зале. Вдвоем. Наедине со своими отражениями, своей виной и своей правдой. Здесь нет боли. Нет битв. Только вы и то, что вы сделали. Она отошла к трону, и зеркала вокруг ожили. Они перестали отражать зал — теперь в них были лица. Деймон увидел Рейниру — не королеву, не мать, а ту девочку, что когда-то смотрела на него с обожанием, веря, что он защитит ее от всего мира. Увидел Лейну — в день их свадьбы, с улыбкой, полной надежды. Увидел Визериса — брата, который любил его, несмотря на всё, и которого он так и не смог полюбить достаточно сильно, чтобы перестать ненавидеть свою роль. В зеркалах Эймонда были другие лица. Алисента — мать, чья любовь была отравлена долгом. Хелейна — сестра, чье безумие было единственным убежищем от реальности. Эйгон — брат-король, чью корону Эймонд носил как свое собственное бремя. И глаза мертвых детей — Люцериса, чью жизнь он забрал над Штормовым Пределом, и Джейхейриса, чья смерть лежала на его совести не меньшим грузом. — Ну же, драконьи отродья, — хмыкнул Балерион, поправляя дымный венец. Его глаза горели багровым, прожилки на коже пульсировали чаще. — Выбирайте. Вечная битва, которая сделает из вас ничто. Или бесконечное зеркало, в котором вы увидите всё. Деймон и Эймонд стояли плечом к плечу, впервые не пытаясь убить друг друга. В воздухе повисла тишина, тяжелая, как никогда прежде. Каждый смотрел в свое зеркало, на свое прошлое, на свои грехи. Деймон чувствовал локоть племянника — горячий, напряженный, живой. Эймонд вздрагивал при каждом вздохе, и Деймон вдруг с удивительной ясностью понял, что этот мальчишка — просто мальчишка, каким был и он сам когда-то, полный ярости и боли, не знающий, куда деть себя в этом мире. — Ну? — поторопил Балерион. — Время не ждет. Даже здесь. Деймон перевел взгляд на Эймонда. Тот смотрел в ответ — с ненавистью, с болью, с чем-то еще, чему Деймон не мог подобрать названия. — Что скажешь, племянник? — тихо спросил Деймон. — Воевать вечность или смотреть вечность? Эймонд долго молчал. Зеркала ждали. Боги ждали. — Я не хочу больше видеть, как он умирает, — наконец сказал Эймонд, и его голос дрогнул. — Мой брат. Я не хочу снова смотреть, как он падает. Он не сказал — "я не хочу снова убивать его". Но Деймон понял. — Значит, зеркала, — кивнул Деймон, и в его голосе не было насмешки. Только усталость. Тираксес улыбнулась — впервые по-настоящему, тепло, почти по-человечески. — Мудрый выбор, — сказала она. — Быть может, драконы еще не совсем вымерли. Она щелкнула пальцами в третий раз. Зеркала сомкнулись вокруг них, и боги исчезли, растворились в отражениях. Остались только двое — дядя и племянник, враги и кровь от крови, вдвоем в бесконечности стекла. — Ну, — сказал Деймон, криво усмехаясь, — вечность так вечность. Расскажешь, как ты умудрился вляпаться в драку с одним глазом? Эймонд фыркнул, но в этом звуке не было злости. — А ты расскажи, каково это — всю жизнь быть вторым после брата? Зеркала вокруг них замерцали, и в их глубине медленно таяли лица тех, кого они любили и ненавидели. Вечность начиналась.