Желание (лю)бить

Этот ответ прорывает плотину внутри. Хадсон роняет голову Коннору на грудь. Он чувствует себя, как в меме «Дрочить, смеяться, плакать» — хочется делать всё одновременно. — Боже мой, Коннор. Если бы я только знал… — О чём? Что я без ума от тебя? Разве это не было очевидно? — Нет, то есть… Я не знаю. Я не смел даже мечтать об этом, понимаешь? Думал, что я для тебя просто бадди. Коннор усмехается. — Бадди, на чьи губы я пялюсь, когда ты говоришь? К которому мне хочется залезть под кожу во время совместных интервью? Которого я представляю каждый раз, когда ласкаю себя, да, Хадсон? Каждый чёртов раз. У Хадсона кружится голова. — Почему ты не сказал мне? Коннор пожимает плечами. — Я думал, что ты натурал. Убеждал себя, что классная дружба лучше несчастной и невозможной любви. Пытался задушить свои чувства к тебе. Как видишь, нихуя не вышло. Становится физически больно от того, сколько времени они потеряли, додумывая друг за друга. Хадсон берёт лицо Коннора в ладони, нежно проводит пальцами по щекам. — Малыш, я не знаю, кто я, но я так тебя люблю. В этот момент лицо, на которое Хадсон никогда не может насмотреться, расцветает в счастливой улыбке. — Я тебя тоже. Очень-очень. Их губы тянутся навстречу, и это тысячный по счёту поцелуй, но первый настоящий. Когда они точно знают, кем являются друг для друга. Он плавный и неторопливый, наполненный каким-то правильным спокойствием и уверенностью в своём партнёре. Хадсон отстраняется первым, смеётся. Возможно, это нервное. — Поверить не могу, что это всё реально. — И я. С тех пор, как ты приехал и сказал, что остаёшься на два дня, я будто нахожусь внутри волшебной симуляции. Типа, мой персонаж под управлением какой-то шипперки, и она воплощает мои самые смелые мечты. — Хорошая девчонка, не будем ей мешать, — улыбается Хадсон, а затем добавляет серьёзно: — Я хочу сделать с тобой кучу неприличных вещей. Коннор закусывает губу — этот жест когда-нибудь прикончит Хадсона. — Тогда пошли в спальню. Отлепиться друг от друга невозможно. Они целуются на ходу, попутно задевая мебель, и на ощупь добираются до нужной комнаты. Шторы там задёрнуты, но мягкий закатный свет вечернего Лос-Анджелеса слегка проникает через тонкую ткань. В приглушённых тонах черты лица Коннора кажутся ещё милее, чем обычно. Он такой тёплый, домашний, уютный — его ласковый щеночек лабрадора. Как же Хадсон его любит, господи. Он аккуратно давит на плечи Коннора, побуждая лечь на двуспальную кровать, и тот с готовностью подчиняется. Под Хадсоном — девяносто килограмм и груда мускулов, но обращаться с этим телом хочется, как с хрустальной вазой. Его руки шарят по торсу, очерчивая контуры грудных мышц, переходя на живот. Кубики крепкого пресса подрагивают под прикосновениями Хадсона, а полотенце — ебучее полотенце, которое до сих пор чудом держалось на Конноре, — наконец-то сбивается в сторону. Хадсон вопросительно смотрит на него и, получив кивок, стаскивает махровую ткань с охуительных бёдер. Вау. Ладно, у него нет встроенной рулетки и, возможно, Илья напиздел про девять дюймов, но член Коннора просто… красивый? Он не супер-большой, но не маленький, и достаточно толстый. Но главное, что он стоит, прижатый к животу, подрагивает в нетерпении, обильно истекая смазкой, и от мысли, что это он, Хадсон, довёл Коннора до такого состояния, хочется кончить, даже не прикоснувшись к себе. — Какой ты красивый, Кон-кон, — шепчет Хадсон. На это тело хочется молиться, запечатлеть картинку на сетчатке глаз, набить татуировку, чтобы любоваться каждый день. Чтобы пустить его себе под кожу. — А ты? — Я не такой красивый, очевидно. Коннор закатывает глаза. — Враньё. Но я не об этом. Ты раздеваться будешь? Я тоже хочу тебя видеть. А, ой. Он же до сих пор в шортах. Хадсон встаёт, быстро стягивает их вместе с бельём. Взгляд Коннора жадно скользит вниз, и тот снова облизывает губы и прикусывает нижнюю. — Я ж говорил. Иди ко мне, врунишка. Хадсона не нужно просить дважды. Он возвращается на кровать, наваливается сверху, ставя локти по обе стороны от плеч Коннора, и снова захватывает его губы в жадный, голодный поцелуй. Каждым движением языка он кричит о своей невысказанной любви, о том, как долго этого ждал, как счастлив, что это наконец-то происходит. Коннор отвечает — самозабвенно, отчаянно, — откидывает голову, доверчиво подставляя под поцелуи шею. Хадсон борется с искушением сделать яркий засос на чувствительной коже. Ему так хочется пометить Коннора, всем показать, что этот бесподобный мужчина принадлежит ему. На видном месте — нельзя, но Хадсон не удерживается от того, чтобы оставить пару отметин ниже, на груди. Член чуть ли не болит от бешеного притока крови. Боясь кончить раньше времени, Хадсон пережимает его у основания и останавливается, чтобы продышаться. — Я так хочу тебя, Кон-кон, я сейчас просто взорвусь. — Так покажи мне, как ты меня хочешь. Я весь твой. — Де-е-етка, — скулит Хадсон и опускается к паху. Он никогда не делал этого раньше, но это Коннор, и желание доставить удовольствие ему перевешивает неопытность и страх. Технику Хадсон представляет, вкуса спермы во рту не боится. А в случае чего Коннор его направит. Хадсон тянется языком к яркой головке, слизывает капельку прекама и слышит сверху жалобный стон: — Ха-а-адди… И тут бы повторить вопрос Шейна, который сомневался в своём мастерстве, но Хадсон не страдает от ложной скромности. Коннору очевидно хорошо — вознаграждаемый его реакцией, Хадсон берёт головку полностью в рот. Она горячая, солоноватая на вкус, так и просящаяся внутрь. Смыкая губы, Хадсон насаживается ртом на член. Это непросто: отсутствие опыта никто не отменял, рвотный рефлекс никто не отменял, и, может быть, наглец Илья не так уж приукрасил размер своего достоинства. Но Хадсон не сдаётся: чувствуя сопротивление, он расслабляет губы, даёт себе пару секунд на передых, а потом пробует вновь. Это как квест, кто кого, но он всегда был упрямым. Внезапно он чувствует, как его тянут за волосы вверх. — Малыш, не надо больше, — говорит Коннор, задыхаясь. Хадсон смотрит на него — раскрасневшееся лицо, шальные глаза, капелька пота на лбу выдают крайнюю степень удовольствия. Так в чём проблема?.. — Почему? — Я сейчас кончу, — шепчет Коннор, как будто это что-то постыдное. А разве не для этого они здесь собрались? — И хорошо, — кивает Хадсон, возвращаясь к своему занятию. Если помогать рукой, можно не брать глубоко, и… — Я не хочу кончать так, — стонет Коннор и, кажется, краснеет ещё больше. — А как хочешь? — Хочу с тобой… внутри. Блядский боже. Хадсона переёбывает от звука этого голоса, от доверия, которое Коннор испытывает к нему. Но у него нет опыта анального секса в активной позиции (да и в пассивной тоже). В любом другом деле его бы это не остановило, слабоумие и отвага всегда были его девизом. Но это Коннор. Его комфорт и безопасность важнее любопытства и — что уж там — огромного желания выполнить такую просьбу. Возможно, будет правильней на первый раз всё же ограничиться минетом? Дрочкой? Или предложить Коннору самому занять ведущую роль? Хадсон прислушивается к своим ощущениям от этой идеи и не находит возражений. — Я не уверен, Конни. — Почему? — Я никогда не делал этого. Коннор расплывается в улыбке. — Это же классно. Я буду у тебя первым, как Илья у Шейна. — Но есть нюанс. — Да. Не волнуйся, я тебе всё покажу. Хадсон шумно выдыхает. Аларм, код красный, ситуация критикал! Коннор действительно собирается лечь под него, несмотря на отсутствие опыта? Но да: тот не слушает его предупреждений и лезет в тумбочку за смазкой. Он сейчас трахнет лучшего друга (и любовь всей своей жизни), и это ужасно. Ужасно горячо и возбуждающе. Пиз-дец. Коннор оборачивается, смотрит задумчиво, словно взвешивая что-то. Неужто передумал? — Слушай, у меня есть резинки, но, может, не надо? «Не надо», — слышит Хадсон, и всё остальное меркнет. Он ненавидит себя за то, что внутри всё обрывается, но так, наверное, будет правильней… — Как скажешь, — грустно бормочет Хадсон, а потом до него вдруг доходит. Коннор не передумал, он всё ещё хочет быть снизу, он говорил о презервативах! — А, да конечно, нахуй резинки. Я недавно проверялся, всё нормально. — Супер, я тоже. Тогда держи смазку. Её нужно сначала согреть… — Я знаю, что с этим делать, — прерывает Хадсон начавшуюся лекцию по секспросвету. — Я… кое-что читал. — Надеюсь, не фанфики? — А что такого? — спрашивает Хадсон, щёлкая крышкой тюбика. — Есть очень даже неплохие. — Оу, ну тогда ты подкован в матчасти. Хадсон краснеет до корней волос. Хорошо, что в комнате темно и этого не видно. — Заткнись. Коннор смеётся, а потом его смех перетекает в стон, когда Хадсон подносит смазанный палец ко входу. Вначале он гладит осторожно, словно ступая на неизведанную территорию и проверяя, не накинутся ли на него бродячие собаки. Но злых животных здесь нет: только золотистый ретривер и его своенравный чёрный кот, который рядом с ним становится ласковым и домашним. Палец гуляет по складочкам, слегка надавливая, но не проникая внутрь. Ладонь задевает яйца, гладит срединный шов. Собственный член грозит излиться от малейшего дуновения сквозняка, но Хадсону плевать: сейчас важен Коннор, его комфорт и его удовольствие. Тот скулит и извивается под его рукой, и в какой-то момент палец Хадсона оказывается в плену. Коннор реагирует сдавленным всхлипом, и тогда он действует смелее, проникая до второй фаланги. В принципе, нет ничего сложного. Поработать одним пальцем, затем добавить второй. Согнуть под нужным углом. Спустя время аккуратно протолкнуть третий. О том, что последует потом, Хадсон предпочитает не думать, чтобы вероломно не забрызгать любимого фонтаном спермы раньше времени. — Поцелуй меня, — просит Коннор. Упс. Хадсон так сосредоточился на подготовке, что совсем упустил из виду эту важную и очень приятную часть. — Конечно, малыш. Он касается губами маленького твёрдого соска, ласкает шею и переходит на губы, одновременно проталкивая вглубь весь палец. — Да-а, Хадди, вот так. Не останавливайся, пожалуйста, — стонет Коннор ему в рот, и за этот голос, с такой любовью произносящий его имя, Хадсон готов свернуть горы. — Ни в коем случае. Я сделаю тебе приятно, очень-очень. Хадсон готов быть терпеливым. Готов игнорировать собственное возбуждение, болезненно отдающееся в паху. Готов, если потребуется, часами разрабатывать узкое отверстие, чтобы не было больно потом. Когда уже три пальца двигаются в жаркой тесноте, он слышит: — Хватит, Хадди. — Уверен? — уточняет он на всякий случай. — Более чем. Давай. Хадсон шумно выдыхает, вытаскивает пальцы и вновь берёт тюбик. Распределив ещё немного смазки между упругими булками, он щедро льёт себе на член и нависает над Коннором, заглядывая в глаза. Он ищет признаки колебаний, страха или дискомфорта, но видит лишь огромное доверие и поглотивший радужку зрачок. — Я так хочу тебя внутри, — добивает Коннор соблазнительным шёпотом, которому он не в силах противостоять. Хадсон берёт подушку, подсовывает Коннору под бёдра, приставляет головку ко входу и медленно проталкивает внутрь. Сначала ему кажется, что она ни за что не влезет. Тут снова приходит на помощь Илья — раз у него получилось, значит, Хадсон тоже справится. Сантиметр за сантиметром мышцы расступаются, впуская его, и Хадсон, который до этого спал только с девушками, сходит с ума от тесноты и жара. Он знает, что в этот момент следует остановиться, чтобы дать время привыкнуть, но тут, похоже, пауза требуется ему самому. — Боже, Кон-кон, какой ты узкий. — А ты такой большой. Я в порядке, продолжай. Немного подышав, Хадсон толкается на пробу. Глаза закатываются от обжигающего кайфа, но хочется смотреть на Коннора каждую секунду, ловя его удовольствие и сцеловывая жадные стоны. По мере того, как Коннор расслабляется, Хадсон смелеет. Движения становятся всё более активными, член всё настырней раздвигает поддающиеся стеночки. Хадсон прижимает ногу Коннора к груди — тот очень гибкий и громкий пиздец. Он понимает, что попал по тому самому местечку. И что в принципе попал — уже давно. — Ещё, — просит Коннор. Хадсон повторяет манёвр, неистово вбивается, тараня простату и теряя связь с реальностью в водовороте ощущений. Где-то между сумасшедшими толчками приходит понимание того, что долго он не продержится. Не то чтобы Хадсон был скорострелом, как его герой, но он был возбуждён чертовски долго. С того момента, как увидел Коннора в аэропорту. Ладно, кому он врёт — он целый день думал о Конноре, и его тело реагировало соответственно. Если он кончит раньше, не страшно. У него пока что не отсохли руки, кроме того, есть губы, язык и — всё ещё — жопа. Эти мысли помогают отвлечься от накатывающей кульминации. Снова, кому он врёт — не помогают. Вместо того, чтобы не быть таким охуенным и не сталкивать Хадсона в пучину оргазма, Коннор царапает ногтями его спину, двигает бёдрами навстречу, оставляет на шее беспорядочные поцелуи. Растрёпанные кудряшки, прикрытые от удовольствия глаза, испарина на лбу — Коннор сейчас красивее, чем на любом модном показе. На Хадсона накатывает новый прилив нежности. — Конни, я так тебя люблю. Я никогда тебя не обижу. Я никому тебя не отдам. Я за тебя убью любого, кого угодно, ты мне веришь? — Да, малыш, — прерывисто выдыхает Коннор, — верю. Всегда. Тёплая вязкая жидкость выстреливает на живот Хадсона. Это действует как спусковой крючок. Внутри взрываются звёзды, и глядя на Коннора, он видит их сияние, видит волшебные миры, возможно — даже видит бога. Хадсон кончает внутрь с протяжным воем и обрушивается на Коннора обессиленной глыбой. — Мой мальчик. Только мой. Когда планета замедляется, дыхание выравнивается, а сперма между их телами начинает подсыхать, Хадсон вспоминает, что один вопрос никак не давал ему покоя. — Слушай, — говорит он, отодвигаясь от Коннора, чтобы видеть его лицо. — Что насчёт Франсуа? Глаза Коннора распахиваются, будто тот увидел рептилоида. — Господи, Хадсон, поверить не могу! Я буквально лежу под тобой, у меня на груди твои засосы, а из жопы вытекает твоя сперма, и ты спрашиваешь про Франсуа? Нет, серьёзно? — Ну… да? — Между нами ничего нет! Он просто… — Один из твоих лучших друзей? — Ну вот, ты сам всё знаешь. — Кон-кон, — укоризненно говорит Хадсон. — Я не слепой. И вижу, как он смотрит на тебя. Ноль осуждения, сто процентов понимания. Но он горячий, опытный и, наверное, интересный… Чего ты лыбишься? — Ты так смешно ревнуешь. — Я не ревную. — Ревнуешь. — Ну хорошо, ревную! Я не смогу всё время быть рядом с тобой. Не с нашими графиками. А Франсуа свободен, и то, что он трётся возле тебя, меня… напрягает. — М-м, тебе не нужно больше беспокоиться об этом. — Что значит «больше»? То есть раньше — надо было? — Ну, я пытался… дать этому шанс, если можно так выразиться. Хадсон сжимает зубы, желваки двигаются под кожей. — И как? — спрашивает он, стараясь не звучать, как сука. Получается плохо. — А сам как думаешь? — Коннор вздыхает, как человек, которому приходится объяснять элементарные вещи пятилетнему ребёнку. — Хочу услышать от тебя. — Франсуа действительно хорош, горяч и интересен. Коннор усмехается, глядя на лицо Хадсона, которое наверняка перекосило от этих слов. То, как он произносит это «Франсуа» на французский манер, используя лабиальное «w», почему-то особенно бесит. Хочется сразу дать в ебало Франсуа. — Но у меня есть проблема. — Какая проблема? — Каждый раз, когда мы гуляли с Франсуа, или ходили на ужин, или просто болтали в номерах, я думал об одном ревнивом, самоуверенном засранце с татуировкой пистолета на бедре. И мне хотелось, чтобы на месте Франсуа был он. — Это самая милая история, что я когда-либо слышал, — говорит Хадсон с довольной лыбой. — Заткнись. Хадсон гаденько хихикает. Если что-то могло ещё больше поднять ему настроение после потрясающего секса и горячих признаний, то это точно оно. — И что ты сделал? Кинул Франсуа во френд-зону? — Ты отвратительный. — Ты меня любишь. Коннор кусает его за нос и притягивает к себе. — Люблю. — И я люблю тебя, Кон-кон. Так сильно, ты себе не представляешь. — Нет, я сильнее. Хадсон крепко его обнимает. За окнами совсем стемнело. Коннор расслабляется под ним, зевает, и Хадсон понимает, как он и сам — в хорошем смысле — устал. Завтра у них есть целый день, который они точно проведут, не отрываясь друг от друга, а потом… Об этом думать не хочется. Не всё сразу. Хадсон уверен, они что-то порешают. Легко не будет, но он готов преодолевать сложности, вновь перекраивать планы, лететь на другой конец света, терпеть недовольные лица команды и что угодно ещё — лишь для того, чтобы как можно чаще видеть эту сонную улыбку. Он рад успеху их совместного проекта, рад навалившейся славе и всеобщему признанию, но в моменты, когда рука Коннора так правильно обхватывает его талию, Хадсон мечтает вернуться обратно. В то время, когда он, простой официант в Spagetti Factory, пришёл на кастинг в неизвестный сериал, и красивый парень, который пробовался на роль Ильи, нашёл его в инстаграме и попросил телефон.

***

Когда им присылают фотографии, Хадсон едва не давится воздухом. Если до этого у кого-то и были сомнения в его отношении к Коннору, то эти снимки разом снимают все вопросы. Его поза максимально собственническая, взгляд опасно прищурен, а в выражении лица читается: «Это моя бейба. Обидишь — глаз на жопу натяну». Что ж, он всегда умел выражать свои мысли, а тут и вовсе справился без слов. У Хадсона есть две руки. Одной он прижимает к сердцу Коннора — нежно и трепетно, не принуждая, но даря тепло и тыл. Другая же всегда готова придушить любого, кто осмелится подойти слишком близко, расстроить его мальчика или заявить на него права. Хадсон любит Коннора каждой молекулой своей души и никому не советует проверять, на что он способен ради этой любви.