Гнездо

Гнездо никогда не спит. Подобие живого организма, созданного руками человека. Оно не спит, когда в коридорах выключен свет; даже когда двери закрыты, даже когда Кевин лежит с закрытыми глазами и считает удары собственного сердца — оно дышит. Сырым воздухом затхлого помещения, где нет солнечного света и окон, пропахшим потом, йодом и металлическим привкусом крови, чужими страданиями. Глушить боль и сдаваться, когда поначалу стараешься отстоять право быть «личностью». В этом круговороте событий, ты перестаешь быть человеком. Ты — многоуровневое существо, паразит, который забирает себе лучшее. Твои крохотные липкие колючие лапки отбирают с жадностью чужой приз, а вороний клюв широко раскрывается, каркает надсадно, хрипло, расцарапав глаза животного. Сломанные крылья не взлетят, но твои, покрытые скудным оперением, взлетают, заставляют воздух колебаться под напором неправильно сросшихся костей, порванных связок и мышц, что научились делать с нуля то, что когда-то умели профессионально. Черные грязные перья пачкают прекрасное чистое небо, солнечный свет теряется за их чернотой. Пропадает. Лопается мир. Остается только гнездо. Гнилые глаза. Кровь из ушей. Белая пена из уголка рта. Бег, бег, бег. Бежишь, чтобы не умереть. Бежишь, чтобы быть первым. Чтобы оказаться в Свите, чтобы не стать «худшим». Кевин Дэй задыхается. Ловит дрожащими пальцами пузырьки воздуха и запихивает их себе в нос, пытается забрать свои достижения, заклевать «сородича», но не признать себя виноватым. Не признать себя слабым. Научиться различать настроение гнезда было так же важно, как пытаться жить; отделять настроение Рико от команды — гиблое дело, ведь они — созданный механизм, винтики в цельной конструкции. Состояния гнезда разные, но каждое Кевина заставляло настораживаться, смотреть косо и напрягаться всем телом, чтобы уловить вибрации в воздухе, указывающие на изменения. Нервно расчесывать плечо, глядя на привезенные открытки из разных городов и стран, развешанных над его кроватью. Сегодня гнездо голодное. Двери хлопают в коридоре. Одна. Вторая. Где-то слышно сдавленный смех, а за ним отчаянный вопль. Дэй не удивился бы, если за ним последовал хруст кости. Короткий и сухой звук, как если бы кто-то переломил ветку: так легко и без страха сделать больно. Жасмин говорит, что это закаляет характер только пришедших воронят. Кевин отворачивается. Жасмин уподобилась воронам и стала верной собачкой Рико. Его маленькой копией: еще не дотягивает, но уже имеет большие планы. Ей никогда не сравниться с его или Рико навыками, но в жестокости ему она может и не уступить. Когда-нибудь гораздо позже. Разница лишь в том, что Жасмин Лейн — безумна и маниакальна. Девичьи глаза давно лишились яркого огня: пустое днище колодца, оно покрылось вязкой патокой, засасывающей каждого. Жасмин отвешивает оплеуху новичку и говорит, что ему надо стараться. Что он не имеет права позорить Воронов. Что он должен быть лучше. Она берет на себя слишком много, и Рико за это ее наказывает, оставив на коже спины следы ожогов. Жасмин подворачивает ногу, но бежит десять километров, заметно хромая на половине пути, сдерживая выражение боли на лице. Жасмин отжимается слишком долго, Жасмин теряет сознание, Жасмин задыхается. Рико тянет волосы Жасмин, рвет ее пряди на голове. Жасмин смотрит на Рико с болью и обожанием, как помешанный сектант смотрит на своего лидера. На своего Бога. У Жасмин не все в порядке с головой, и Кевина тошнит. Но все ли в порядке с головой у Кевина? Однажды ночью она приходит к нему. Стучит тихо, но настойчиво. Рико нет, куда-то ушел. Дал время вздохнуть спокойно. Той ночью Кевин открывает дверь, Жасмин стоит босиком на холодном полу, прижимая к груди пакет со льдом. Плечо у неё вывернуто под странным углом, ткань футболки натянута неестественно. — Это пустяк, — говорит она до того, как Кевин задаёт вопрос. — Просто вывих. Ее губы дрожат, но улыбка остается. Дэй вправляет плечо осторожно, чувствуя, как под пальцами двигается сустав. Все еще не понимает, почему помогает. Ему противен каждый в этом месте, но в то же время чертовски близок. Было слышно, как Лейн втягивает воздух сквозь зубы, как ткань ее рукава оказывается зажата между зубами, чтобы не закричать. В коридоре кто-то проходит мимо и замедляет шаг, прислушиваясь. Следить за каждым шагом Кевина — прямая обязанность воронов, ведь Рико не любит своеволия или секреты. — Больно? — спрашивает, будто надеется услышать обратное. Жасмин смотрит на него так, словно он сказал что-то нелепое: — Конечно, — отвечает она. — Так и должно быть. И в этот момент его впервые по-настоящему мутит. Не от крови. Не от вывиха. От того, что понимает: он тоже так думает. Кевин начинал называть удары дисциплиной. Он, как и многие, отворачивался, когда за закрытой дверью раздавались глухие звуки и сдавленные всхлипы Жана. Убеждал себя, что это «с согласия», потому что так проще. Потому что иначе пришлось бы признать — это не игра, не выбор, не система. Это насилие. Жан менялся быстро. Худощавый и длинный мальчишка, стальные серые глаза светились нежеланием покоряться. Даже жестокие тренировки и оскорбления не меняли этого настроя: Кевин восхищался. Считал, что есть переменная, которая меняет все. Ломает привычные устои, становится его фигурой для мнимого и немого примера, но алые капли сомнения орошили лицо, падали на слизистую глаз, царапали кожу, покрывая все красным в абсолюте. Красного становилось больше, а потом багровый цвет стал чернеть — это Грейсон кусает шею Жана, это Грейсон сжимает его костлявое тело, покрытое синяками. Грейсон заполнят тело Моро собой, становится личным «хозяином», тем, кем не смог бы стать Тецудзи или Рико. Кевин о таком даже думать не смел. Серые глаза смотрят с пустотой обреченного. Серые глаза стали вороньими, перья вздыбились в волосах, дрожащие руки прекратили производить лишние движения. Ворона заклевал другой ворон, оставив гниющие порезы и боль. Их жизнь стала игрой, разменной монетой, которой управляют те, кто сильнее. Метаморфозы в характере Жана происходили не за один день: он осыпался, как штукатурка со старой стены. Исчезли лишние движения, жестикуляция, короткие фразы на французском, которые раньше срывались с языка автоматически. Осталась тишина. Аккуратная, выверенная, удобная для окружающих. Жан наконец-то признал английский, некогда мерзкий и некрасивый язык. После той самой ночи он стал двигаться осторожнее, будто все его тело состояло из треснувшего стекла. На тренировках он больше не бросал вызов, не задерживал мяч дольше необходимого, не перехватывал инициативу. Он играл безупречно и безжизненно. Защитник, который закрывает брешь, но не пытается выйти вперед, ведь все силы уходили на то, чтобы остаться стоять на поле. Поддерживать тело в автономном режиме. Приходилось говорить себе, что это временно. Что Жан справится. Что он сильный. Что все это часть системы, часть закалки. Он повторял это с таким упорством, что слова начинали звучать правдой. Дэй видел синяки, расползающиеся по ключицам, видел следы зубов на коже, видел, как Жан иногда морщится, садясь на скамью в раздевалке. Но если смотреть достаточно долго в одну точку, детали размываются, фокус меняется на безличие. Если убедить себя, что человек не отталкивает твою руку, то значит, он не против. Грейсон продолжал, не особенно то и скрываясь. Иногда, они в душевой задерживались дольше обычного. Иногда Жан выходил первым с мокрыми волосами, сжатой челюстью и пустым взглядом. Иногда наоборот. И тогда Кевин отворачивался, изучая шнурки на собственных кроссовках так внимательно, будто от их узла зависела его жизнь. Рико наблюдал. Всегда, везде — он наблюдал за ними обоими. Он стоял в дверях зала, прислонившись к косяку, и смотрел на Жана так, как смотрят на испорченную вещь — с раздражением и легким любопытством: сколько еще продержится? Связь между Жаном и Кевином раздражала его сильнее всего. Рико замечал, как Моро становится чуть живее рядом с Дэем. Как в серых глазах мелькает что-то человеческое, почти теплое. Как плечи перестают быть напряженными, когда они сидят рядом, обсуждая тактику или молча листая распечатки прошлых показателей на матчах. Кевин этого не видел. В голове Кевина все меньше появлялось воспоминаний о прошлом: яркая улыбка уверенной Кейли меркла, теряясь на фоне нынешнего, сбитого в сплошное «лучший», «Вороны», «победа». Боль, много боли. Тецудзи наказывает со спокойствием. Холодной яростью. Человек, что убежден в своей правоте везде, всегда, всюду. Дэй не мог принять этот факт поначалу, когда маленьким мальчишкой, наученный свободе и любви к жизни от Кейли, оказался в противоположном полюсе. Тецудзи был и остаётся акулой, которого когда-то давно, он воспринимал другом матери. Заменой отца, поддержкой и опорой, мужской фигурой, на которую хотелось равняться. Его многорядные клыки опасно торчали из пасти не для угрозы, а для того, чтобы впиться в тушку существа, допустившего ошибку. Прокусить кости, упиться их громким жалким хрустом. Кровь стекает у Тецудзи через уголки рта, нос, глаза. Кевин смотрит на него с немым ужасом, Кевин не хочет стать следующей жертвой этого хищника. Безжалостного. Бесчувственного. Тецудзи плевать на Кевина, пока он является частью механизма, правильно выполняющего свою работу. На тренировках никогда не были слышны крики тренера, и в этом заключался главный ужас воронов. Когда кто-то ошибался, зал не взрывался от брани, не наполнялся хаосом; напротив, он погружался в вязкую, давящую тишину. Свисток в его руке замолкал, шаги становились отчетливо слышны, дыхание чрезмерно громким. Каждый из присутствовавших знал, что сейчас последует наказание. Тренер Морияма не делал различий между провинившимся и остальными. Если нападающий терял мяч, то вся команда бежала. Если защитник пропускал, то отжимались все. Если Рико выходил из себя, то страдали младшие. Тецудзи исправлял систему целиком, словно перед ним был не коллектив живых людей, а механизм, где одна сбившаяся шестерёнка требует полной перенастройки. В памяти отпечатался один случай, когда новичок не выдержал темпа и упал прямо посреди площадки, захлебываясь воздухом. Он не симулировал — это было видно по посиневшим губам и по тому, как судорожно дрожали чужие пальцы, а ногти царапали искусственный настил поля, ломая те до корня и оставляя мелкие дорожки от капель крови. Тецудзи подошел к нему без спешки, присел, взял за подбородок и заставил поднять лицо. — Ты слабый, — произнес он спокойно, в привычном приказном тоне. — Но я это исправлю. На следующий день у парня оказался вывихнут палец. Случайность, в виде падения, где истина заключалась, конечно же, в трости. Тецудзи добавил ему нагрузку, объяснив, что боль ускоряет обучение. В его голосе не было ни раздражения, ни удовольствия, а только слепая вера в идеалы, выстроенные им на протяжении всей жизни, вбитые в голову через семью. Мориямы по своей сути не могут быть на иной стороне. Даже Рико не был освобожден от этого закона, просто его наказания выглядели иначе. Когда он допускал ошибку, редкую, но тем более заметную, то Тецудзи не устраивал публичных разборок. Он подходил ближе, говорил тихо, так, что никто не слышал слов, но видел результат. После таких разговоров Рико становился ещё жестче, его движения резче, удары точнее, а взгляд холоднее. Иногда на его коже появлялись синяки, тонкие полосы, следы от ненавистной, для каждого, трости. В отличии от Лейн, он старался их спрятать. Кевин постепенно понял, что даже король Гнезда остается подчиненным. Тецудзи был хищником, а всё вокруг — его тщательно выстроенной экосистемой. Когда-то Кевин видел в нем человека, который говорил о таланте, о перспективах, о блестящем будущем. Он помнил теплый, почти наставнический тон, терпеливые объяснения, уверенную руку на плече, твердую, но без нынешней угрозы. Он не заметил, в какой момент эта рука стала удерживающей, а голос приказным, словно Кевин не друг его племянника или сын его близкой подруги, а очередная ступень для блестящего будущего «Экси», идеального корта. Тренер Морияма не ломал в ярости, он исправлял дефекты методично. Если кто-то проявлял слабость, он впивался в нее, пока не добивался нужного результата. И Кевину иногда казалось, что он слышит этот хруст, свойственным сломанным костям, не на площадке, а у себя в голове, когда очередная часть его прежнего «я» уступает место новой, более удобной версии для Эдгара Алана. Однажды наказание коснулось Дэя напрямую. Рико отвлекся, всего на секунду, позволив взгляду скользнуть к Кевину, стоявшему у борта, вместо уверенной и четкой передачи. Этого хватило. Тецудзи не сказал Рико ни слова. Он посмотрел на второго нападающего долгим затяжным взглядом, прежде чем выплюнуть: — Ты причина его слабости. После этого Кевин бежал до тех пор, пока не перестал чувствовать ноги. Он продолжал, даже когда дыхание стало рваным, когда в висках застучала кровь, когда мир начал сужаться до узкой полосы перед глазами. Тецудзи наблюдал так же внимательно, как наблюдал за всеми остальными, и в этом взгляде не было ненависти, а лишь нравоучение для Рико. Что нет на поле место детской привязанности. Дружбе. Кевин окончательно усвоил правило: он нужен лишь до тех пор, пока функционирует без сбоев. Пока он лучший, но в то же время не настолько, чтобы переплюнуть Короля. Он важен пока приносит победы, а не становится помехой, пока его существование оправдано. Все остальное: эмоции, привязанности, сомнения — это воспринимается как угроза для разрушения идеалов. Рико Морияма — брошенный одинокий ребенок, умерший еще в самом начале рождения, но ошибочно рожденный и оставленный на волю судьбы расти в своей обугленной оболочке. Невысокий и бледный — он не должен существовать, не должен разговаривать и делать что-либо в своей жизни, но оказавшись в мире, стал воспитанником самой Смерти, обучаясь азам жестокости и ломаясь в характере, ломаясь в понятии «пощада» и «жизнь». В Рико нет ничего нормального. Он не человек, а маленький монстр, что прогрызет в твоей душе дырочку, маленькую, но все из нее все равно вытечет содержимое души, оставив страхи, сомнения и тошнотворную привязанность. Мерзкую, пахнущую тлением и прахом надежды на то, что сможешь забыть. Если Тецудзи — это сломанные кости, то Рико — плоть, которая пластами слазит с обломков костей. Кожа, покрытая пупырчатыми волдырями ожогов, порезы, из которых вытекает мутная кровь с желтыми каплями. Рико убивает и воскрешает на пути все, как когда-то убили его, лишив семейного тепла и детства. Он стал инвестицией без шанса на то, чтобы оправдаться и стать «выше» во взгляде отца и брата. Кевин знает, как болезненна привязанность этого существа; как больно впиваются его пальцы в тело, как пристален взгляд черных дыр, как настойчиво он окружает тело собой, заполняет пространство, не дает вдохнуть, быть человеческим существом. Рико Морияма считает Кевина Дэя братом не только на больших экранах, но и в жизни. В их маленьком хрупком мире, где один подчиняется другому до момента, что определит многое. Попытки отстоять что-то личное всегда проваливаются. Быть номером один, не смотреть в спину Рико, специально подавляя свои силы, навыки. Игнорировать симпатию к очаровательному французу, но каждый раз искать с ним контакта, игнорировать проблемы со здоровьем, игнорировать все, что связано с Рико, существовать с ним, как игрок, а не «брат», «друг». Они живут вместе, они едят вместе, они тренируются вместе, но братьями перестали быть давно. Негласно. Когда-то давно и Кейли была жива, и Рико ощущался другом. Братом. Но изменения происходят, и изменения в жизни Кевина ухудшались от мелкого снежка в огромную, спадающую на его голову лавину. Борьба с самим собой, своей гордостью и мечтами, целями и достижениями. Кевин Дэй борется с мыслями каждый день и сдается едва ли не быстрее, стоит только ледяной руке сжать его подбородок и повернуть в сторону смуглой девушки с черными волосами. «Действуй». Жжение на коже. Стальные уверенные глаза Теи. Неуверенное касание ладоней Кевина к бедрам. Горячая узость, заставившая невольно сглотнуть и зажмуриться. Рико, подошедший ближе. Неловкие движения, рваные толчки и тишина комнаты. Рико никак не меняется в лице: пустота, которая не упускает ни единого касания и рывка к девичьему телу, принимающего все, как должное. Мулдани податливая, не слышит чужих движений, расслабленная и видно, как старается быть тише. Секс запрещен правилами, но каждый делал вид, что этого не происходит за закрытыми дверьми комнат. В норме было надеть наушники и отвернуться к стене, но Рико было важно видеть. Слышать. Очередной маниакальный виток в сторону контроля Дэя. Желание сделать, как можно дальше от Жана. Раздавить француза с особой изощренностью зная, что Моро и Мулдани близки. Только она ласково может звать ласково «Парижский утенок», а Жан каждый раз супиться, бурча про Марсель. Кевин ощущает себя грязным от этого запятнав честь Теи; с трудом проглатывает напрашивающиеся извинения и чтобы не видеть поглощающую черноту глаз, утыкается в изгиб шеи. Они негласно начинают встречаться. Спасает только то, что Тея скоро выпускается из Эдгара Алана и он не будет видеть свидетельство своей ошибки и веяние чужого выбора. Рико на время успокаивается, оставляя Кевина в покое. Приступ гомофобии и возможной симпатии в его свите между вторым и третьим номером окончательно искоренен. Возможно, что именно так Морияма думал. Однако Дэй продолжал держать за то немногое, что осталось: за серые глаза и марсельский акцент, тихие уроки французского с общим секретом. От Рико нельзя было иметь тайн, но Кевин тогда по глупости верил, что тот останется скелетом в шкафу. До дня Х. Потерять все — значит, потерять себя. Потерять смысл, такой крохотный, но горячий, яркий. Ради этого смысла Кевин готов был пойти на все, и предательство, нож в спину Жана — это мера необходимого. Когда приходит понимание, что жизнь в Гнезде все это время была обманом, который убеждал в том, что он сможет стать лучшим, достичь высот в своих навыках и способностях — мир Ворона рушится. Превращается в труху, которую не собрать и не восстановить никакими средствами. Сломанные кости, гниющая кожа, обугленное тело и зубы, острые зубы — все окружает Кевина, круг из страхов сужается вокруг его сознания, шепчет о том, что его будущее потеряно, что он никогда не станет тем, кем хотел; никогда не будет заниматься любимым делом. «Никогда-никогда-никогда» — голос Рико глумливо гогочет, улыбка острая рвет внутренности, заставляет их кровоточить, терять сознание, терять связь. Крик застревает в горле, рука горит, превращается в жижу, бесформенную, отвратительную, шипящую. Мелкие дырочки в виде черных пустых глаз смотрят из нее на Кевина и повторяет страшные слова, доводящие до паники, такой чистой и всепоглощающей. Рука так болит. Вся колется, ломается на части, ломается на фрагменты, осыпается прахом. Вороньи клювы каркают над головой, черные перья сыпятся на голову, падают на плечи, путаются под ногами. Кевин бежит, старается не смотреть на руку, но та кусается, тяпает клювом, не дает забыть о себе, не дает забить мысль о том, что это произошло. Он потерял свою руку, свой проходной билет к чему-то великому. Горячие слезы стекают из глаз в самое горло, из горла — в сердце, трепыхающееся, жалкое, истекающее черной кровью, дегтярной, пахнущей дурно, смердящей тем, чем он жил все это время. Ноги застревают в горе из перьев, под ступнями хрустят кости — это вороньи крылья, согнутые в неправильную сторону. Его рука бьет по лицу Кевина, мажет холодной липкой жижей и становится таким же крылом, как и те, что он ломал, пока пытался найти выход. Крыло оборачивается вокруг шеи, залитой слезами, душит.

Кевин замирает, падает на колени, а ледяное гнездо из крыльев и перьев оборачивается вокруг его тела, обнимает почти ласково, давая утонуть в себе, стать единым целым, стать системой мрачного ужаса, бестелесного кошмара, не дающего спать и ощущать теплые лучи солнца на коже, передернутой мертвыми нитями вен.

«ТЫ бесполезен» — резко кричит разевающая пасть на крыле, и Кевин просыпается из ложно успокаивающего кошмара. Просыпается, дергается, выпутывается из вороньей лозы, топчет ее так яростно, с ненавистью, что заставила сердце залиться алой кровью, поглощая черную жижу. Та пенится, а сердце оживает, наполняя надеждой из письма. Кевин бежит далеко, туда, где кажется, что есть шанс вернуть то, о чем грезил.