Дно, которое ещё можно пробить

      Он сидит в своей комнате в коммуналке, смотрит на тумбочку. На тумбочке — блистеры, коробочки, пузырьки. Утренняя крепость и вечерняя. Ламотриджин, квентиапин. Названия, которые въелись в язык, как имена бывших, которых пытаешься забыть, но они всё равно снятся. За стеной у соседей играет музыка. Какой-то русский рэп про трудное детство и светлую полосу.

«Но я верю в то, что светлая будет полоса

В этой тьме, что беспросветна, как снег на полюсах»

Евгений криво усмехается в полумрак. Полосы он не видит. Вообще. Ни светлой, ни темной. Есть только серый, тяжелый кисель, в котором он вязнет с утра до вечера. Или это не кисель, а просто он сам стал киселем. Бесформенным, теплым, слегка подрагивающим. Утром нужно было в офис. Он же, мать его, маркетолог. «Нужно быть креативным», — говорил начальник, ставя в план пять задач, которые потом превращались в пятнадцать. «Нужно быть собранным», — говорил он же, когда Евгений уронил степлер в третьем часу дня. Просто уронил, потому что пальцы перестали слушаться. Он сидит и смотрит, как пыль танцует в луче света от уличного фонаря, пробивающегося сквозь грязное окно. Ему кажется, что он не здесь. Что он умер ровно год назад, когда захлопнулась дверь за тем человеком. Или чуть раньше. Или позже. Тот Женя, который мог мечтать о будущем, который впервые за двадцать лет разрешил себе построить планы — того Жени больше нет. А этот, который сейчас сидит в старой футболке и смотрит на пыль — просто самозванец. Кто-то чужой, кто носит его тело, ходит на работу, отвечает на сообщения нового партнера («всё норм, просто устал») и даже иногда ест. Вчера партнер спросил, всё ли в порядке. Евгений ответил: «Да». Это было как автоответ в инстаграм. Или как телеграм-бот, настроенный на определенные ответы по ключевым словам. Евгений был человеком, у которого всю жизнь был один главный навык — скрывать. Прятать депрессию под маской «нормальности», прятать гипоманию за гиперобщительностью, прятать шрамы под длинными рукавами, прятать себя настоящего так глубоко, что уже и не найдешь. Иногда Женя ловит себя на том, что листает старые фото с бывшим партнером и не может дышать. Не от боли даже, а от какого-то вакуума в груди. Тот человек забрал с собой не только сердце, он забрал способность доверять. Выжег ее каленым железом. Хорошие люди теперь пытаются подобраться близко, а Женя смотрит на них через стекло. Толстое, пуленепробиваемое стекло диссоциации. Он их видит, слышит, даже вроде чувствует что-то, но это «что-то» — как будто по телевизору. Не по-настоящему. В аптечке, кроме ежедневной дозы, лежат «гостевые»: алпрозолам — на случай, если паника разорвет грудную клетку, и миртазапин про запас. Евгений иногда трогает упаковки, как четки. Лекарства — его новая религия. Только вот боги в белых халатах смотрят растерянно и говорят: «Ну… принимать от шести месяцев… и до конца жизни». И ты сидишь и думаешь: а оно того стоило? Может, лучше было скакать на своей биполярке, как на необъезженной лошади, разбиваться в депрессиях, взлетать в маниях и хотя бы чувствовать себя живым? Сейчас он не чувствует ничего, кроме усталости. Тяжелой, костной, которая не проходит после сна. Потому что сон — это тоже не отдых. Это просто черная дыра, из которой утром приходится вылезать обратно в этот странный мир, где он — ненастоящий. Он вспоминает ту ночь, год назад, когда все рухнуло. Мания несла его на своих волнах, как щепку, и он крушил всё вокруг, не понимая, что делает. А потом пришел в себя в руинах. И до сих пор разбирает завалы. Иногда, проваливаясь в эти воспоминания, он возвращается к другому — к темным месяцам после расставания, когда он искал не забвения, а боли. Он помнит запах чужой кожи, дешевого парфюма и пота в прокуренной квартире. Помнит, как сам находил в приложениях мужчин — не красивых, не добрых, а тех, в чьих глазах читалась опасность. Он садился в их машины, позволял увозить себя в неизвестные спальные районы. Ему не нужна была нежность. От нежности его тошнило. Нежность напоминала о том, что он потерял. Поэтому он злился, толкал, провоцировал. — Сильнее, — хрипел он, чувствуя, как чужие пальцы сжимают горло, перекрывая доступ кислорода. — Блядь, ты шутишь? Я сказал — сильнее. Ты чё нежничаешь? И они слушались. Тянули за волосы, заламывали руки, кусали до крови, оставляя синяки на ребрах, на бедрах, на шее. Он смотрел в потрескавшийся потолок чужой спальни и чувствовал, как тело используют. Это было именно то, что нужно. Не оргазм — он был не важен. Важен был момент, когда сознание плыло от боли, когда становилось по-настоящему страшно, когда на секунду казалось, что этот незнакомец сейчас переступит черту, сожмет горло на пару секунд дольше, и всё наконец-то закончится. Но они не переступали. Все они были слишком «аккуратными». А он оставался живым. И пустым. Утром он уходил, игнорируя сообщения, и нес в себе только свежие синяки, которые потом рассматривал в ванной, как трофеи проигранной войны. Самое страшное — это даже не боль. Самое страшное — это когда твоя же психика выдает тебе справку: «В целях безопасности доступ к чувствам заблокирован». И ты ходишь с этой справкой, пытаешься строить новые отношения, работать, жить. А внутри — пустота космического масштаба. И ты скучаешь по себе. По тому, каким ты был до всего. До болезни, до разрушений, до доверия, которое тебе разбили. По тому дураку, который верил, что может быть счастлив. Сосед за стеной сменил трек. Теперь играет что-то медленное. Евгений ловит себя на мысли, что ему хочется выть. По-волчьи, в голос, чтобы стены тряслись. Но нельзя. Он же «нормальный». Он же «сдержанный». У него работа, новые отношения, своя жизнь, которую он зубами выгрыз. Выгрыз, недоспал, выжил. А теперь сидит и не понимает — зачем. Хочется просто выключить мозг. Вынуть эти долбаные нейромедиаторы, которые пляшут джигу, и вставить другие. Стабильные. Чтобы не надо было анализировать каждую эмоцию, не надо было следить за дозировками, не надо было притворяться. Он переводит взгляд с пыли на блистеры. Завтра снова утро. Снова офис. Снова «будь креативным и собранным». Снова вопросы от близких, которые любят, но не понимают. И каждый их вопрос: «А точно тебе это надо?» — бьет под дых. Они не виноваты. Он сам виноват. Всю жизнь строил вокруг себя крепость, а теперь удивляется, что в ней темно и одиноко. Он не бросит лечение. Он принципиальный. Слишком много вложил в то, чтобы дойти до кабинета психиатра, чтобы теперь просто взять и послать всё к черту. Но та часть, которая устала, которая хочет просто лечь на дно, шепчет: «А мы уже на дне. И знаешь… отсюда еще есть куда падать». Например, перестать принимать таблетки. Не чтобы убить себя сразу. А чтобы просто посмотреть, как быстро треснет эта плотина. Интересно, за сколько часов его разорвет на части? За сутки? За двое? Иногда он заходит в ванную и смотрит на вену на левой руке. И чувствует не тоску, а любопытство. Просто смотрит, прикидывая траекторию. Как инженер, изучающий чертеж давно сданного в эксплуатацию моста. Он не сделает этого. Скорее всего. Он же принципиальный. Но само наличие этого спокойного, холодного любопытства в голове пугает сильнее любой истерики. Евгений ложится на скрипучую кровать, не раздеваясь. Смотрит в потолок. Обои на стенах, там, где соприкасаются с потолком, местами отошли. Свисают некрасивыми лохмотьями. Надо бы приклеить, но сил нет. Он закрывает глаза и думает о том, что всё это — сон. Просто очень длинный, очень страшный сон. И где-то там, в другой реальности, он спит в своей старой комнате, и у него еще всё впереди. И тот человек рядом. И ничего не разрушено. И у него есть «завтра». Есть это «а помнишь, как мы…». — Проснись, — шепчет он в темноту. — Ну пожалуйста, просто проснись. Но сон не отпускает. И завтра утром он откроет глаза в той же самой реальности, где он — не он, а просто функция. Тело, которое ходит на работу, глотает таблетки и пытается не разрушить то немногое, что осталось. То немногое, что он построил посреди руин своего прошлого. Момент между «я держусь» и «да пошло всё в пизду» затянулся. Кажется, на неопределенный срок.