Без права на перерыв

Кофейный аппарат оказывается рабочим: мигает золотисто-оранжевым неоновая вывеска «Free coffee», табло аппарата мягко мерцает, а в воздухе, пропитанном запахами крови, пороха и дыма, еще улавливается тонкая терпкая нотка американо и сладкая — какао. Грейс, которая за несколько часов в клинике Роудс-Хилл успела промерзнуть до костей, испачкаться в чем-то тошнотворном и липком, побыть схваченной монстром и едва не умереть из-за мертвеца, который с невероятной для покойника прытью вскочил и попытался впиться зубами ей в горло — и при этом из его глазницы торчала рукоять ножа для бумаг, — чувствует, как у нее болезненно подводит живот. Мысли о еде вызывают дурноту: сразу же вспоминается тот… человек на залитой кровью кухне, чан с человеческими останками, труп, который повар разделывал остервенело, рьяно, разрывая мясо и сухожилия, дробя суставы и кости. Грейс сгладывает, борясь с тошнотой, трясет головой, прогоняя воспоминания о столовой, богатое убранство которой безжалостно разгромлено, где вместо изысканных блюд на столе лежат люди. Они были еще живы, когда их ели… желчь толкается в горло, Грейс, отвернувшись, зажимает рот ладонью и вздрагивает, шарахается в сторону, когда тяжелая рука опускается ей на плечо. Леон тут же отдергивает ладонь, отступает, настороженный и угрюмый. Встретив его взгляд, Грейс заливается густым виноватым румянцем. Черт… она агент ФБР, а ведет себя как практикантка. И неважно, что ее первое полевое задание обернулось похищением и вспышкой эпидемии; Леон ведь не пугается от каждой тени, не ловит панические атаки. Он до жуткого спокоен и невозмутим, и это восхищает; но пугает, немного, лишь самую малость. Страшно представить, что довелось пережить человеку, если он даже не морщится, когда на него бросается зомби с бензопилой. — Извини, — запинаясь, говорит Грейс; ее нижняя челюсть трясется, зубы дробно стучат, и она с силой трет подбородок, пытаясь успокоиться. — Прости, я… я задумалась… Леон улыбается одними губами; его взгляд пронизывающий, пристальный, как у зверя, которого охотники загнали в собственную нору. — Много думать вредно. Тем более — сейчас. Зазеваешься и не заметишь, как на моем месте окажется кто-то другой. — Да, да, я… я поняла. Прости, — нервно усмехнувшись, Грейс потирает шею; когда рядом Леон, у нее получается дышать полной грудью. Сердце не колотится о ребра, не ломится из груди, легкие работают ровно и мерно; Грейс не хватает ртом воздух так, словно кислород может кончиться в любой момент, после чего захлебывается, давится надсадным кашлем до головокружения, до темноты перед глазами. С Леоном Грейс, которая кажется себе плющом, побитым морозом и лишенным опоры, чувствует себя… почти в безопасности. Почти — потому что ощущает ответственность за Леона; он защищает Грейс, значит, и она должна ему помогать, на сколько хватит сил. Перед Леоном Кеннеди отчаянно стыдно выглядеть бесполезной и слабой. В зале светло, настолько, что рябит в глазах; Грейс слышит скрежет и хруст за стеной, отделанной узорчатыми панелями из красного дерева, из коридора доносятся стоны, рычание, протяжный вой, на голову сыпется с потолка известка, когда нечто большое и тяжелое пробирается от одного угла комнаты к другому. Грейс, пугливо присев, боком отходит к Леону; он не убирает оружие, однако выглядит практически расслабленно. — Не бойся, сюда она не зайдет, — произносит Леон и эффектно передергивает затвор дробовика, удерживая его одной рукой — просто сжимает рукоять, вскидывает руку, и затвор оглушительно щелкает, скользнув вверх-вниз, от чего Грейс снова вздрагивает. — А если и зайдет, у меня есть, чем ее встретить. — Я и не боюсь, — храбрится Грейс, слабо улыбаясь; да, она не боится: она в панике, в гребанном ужасе от всего происходящего. Когда-то Грейс думала, что нет ничего хуже того, что случилось в «Ренвуд», однако сегодняшний день побил просто все рекорды. И хуже всего то, что Грейс ничего не может сделать. Она не смогла спасти маму и ничем не может помочь людям в лечебнице. Никто… никто не выжил; сотрудники, пациенты… либо убиты, либо заражены. И все, на что способна Грейс, так это бежать. Поперек горла застревает колючий ком, Грейс поджимает губы, с усилием сглатывая; почему-то она чувствует себя виноватой. Словно, если бы ее не было, ничего ужасного бы не случилось. Мама была бы жива, и все эти люди… Грейс трет глаза кулаком, поворачивается спиной к Леону, который смотрит на нее так, словно слышит ее мысли. — Что-то… в глаз попало, — бормочет она; голос сел и дрожит, будто Грейс едва сдерживает слезы. Но она не заплачет; может, Грейс Эшкрофт всего лишь аналитик и до спецагента ей далеко, но она не станет тратить время и силы на слезы. — Должно быть, толпы зараженных, — криво ухмыляется Леон; с губ Грейс срывается хриплый смешок, который в одно мгновение сменяется вскриком, когда над головой что-то грохочет, бьется, и до зала долетает эхо низкого, басовитого рева. Грейс сутулится, позволяя Леону подойти ближе, отступает ему за спину, презирая себя за слабость и беспомощность. От накатившей волны озноба зубы стучат, и Грейс смущенно опускает веки, боясь встречаться глазами с Леоном. — Замерзла? — спрашивает он с сочувствием, от которого Грейс хочется плакать. У Леона еще остаются силы, чтобы поддержать ее, в то время как самой Грейс хочется просто забиться в угол и ждать, пока все не кончится. Она обхватывает себя руками за плечи, мечтая о тихом безопасном месте, где совсем скоро окажется. Где не будет никаких безумных ученых, зомби и мутантов. Грейс прикусывает губу, стараясь дышать размеренно и ровно, однако задерживает дыхание от неожиданности, когда на ее плечи опускается куртка, пропахшая сигаретным дымом, бензином, дождем и лесом. — Вот, — Леон ободряюще хлопает Грейс по плечу, — так будет лучше. — О, нет… нет, не стоит, ты же… а как же ты? — Грейс кутается в мужскую куртку, запахивает ее на груди; тепло растекается по телу, потоком горячей воды сбегает вниз по спине, и озноб сменяет приятной дрожью. Она с благодарностью смотрит на Леона, который, разминая шею, подходит к кофейному автомату. — Надеюсь, он не слишком громкий. Не хотелось бы, чтобы сюда все сбежались из-за чашки капучино. Или что тебе больше нравится? Латте? — Нет, это совсем не обязательно… — Ты едва на ногах стоишь, — замечает Леон; он ставит картонный стаканчик на пластиковый поддон, нажимает кнопку. Кофейный аппарат отвечает ему ровным гулом; едва первые капли кофе падают в стаканчик, Грейс чувствует, как ее рот наполняется слюной. — Тогда ты тоже… выпьешь кофе, — она вымученно улыбается, отчаянно жалея, что они сейчас находятся в лечебнице, кишащей зомби, а не в какой-нибудь кофейне. Только вот на аналитика из ФБР Леон едва ли обратил бы внимания; Грейс не умеет располагать к себе людей и не слишком нравится парням. Куда веселее проводить время с уверенными в себе, открытыми и смелыми женщинами, чем с трусливой, беспомощной неудачницей вроде Грейс. Наверняка у Леона есть девушка; или даже жена, которая ждет его и волнуется, а тут Грейс со своими неуместными фантазиями. Она втягивает голову в плечи, словно хочет спрятаться в воротнике мужской куртки, и хлопает ресницами, когда Леон протягивает ей картонный стаканчик с пластиковой крышкой. — Прости, без сахара. — Ничего, — Грейс обхватывает ладонями стаканчик, вдыхает ароматный пар, который на миг вселяет веру, что все будет хорошо. Они выберутся отсюда, Грейс позвонит Нейтану, в «Роудс-Хилл» приедут спецслужбы и положат конец этому кошмару. Грейс и Леон смогут вернуться домой… Она делает глоток кофе, оказавшийся капучино; если получится… может, стоит пригласить Леона куда-нибудь?.. В благодарность за помощь. Если бы не он, Грейс погибла бы еще тогда в коридоре, где из темноты на нее напал монстр. Грейс не хочет думать о том, что у чудовища такие же светлые волосы, как и у нее; это ничего не значит. Важно то, что теперь эта тварь больше никому не навредит. Леон, отдуваясь, присаживается на нижнюю ступеньку лестницы, с удовольствием вытягивает ноги; он тоже пьет кофе. Запоздалая мысль о том, что в напитки могли что-то подмешать вспыхивает и сразу же угасает. Это совсем не похоже на доктора Гидеона; он, скорее, введет препарат прямо в вену, нежели будет искать обходные пути. — Присядь, — Леон хлопает по ступеньке рядом с собой, — нам обоим не помешает перерыв. — Если я сяду, то уже не встану, — предупреждает Грейс. Леон смотрит на нее сквозь упавшую на лицо челку. — Тебе кажется. Ты сильнее, чем думаешь. — Тебе кажется, — в тон ему отзывается Грейс, но все же подходит к лестнице и осторожно присаживается на самый край ступеньки. Усталость, тяжелая, как мокрое одеяло, наваливается на нее, давит на спину; если бы Грейс могла, она бы уснула прямо на полу, среди осколков, обломков мебели и пятен крови. Но вместо этого она делает глоток горячего кофе, обжигая язык, и ерзает, устраиваясь на ступеньке поудобнее. — Мы выберемся отсюда. Обещаю, — твердо произносит Леон и шутливо толкает Грейс плечом; как будто они сидят на скамейке в парке, а не в больнице, где каждый хочет их крови. — Ты — не первая барышня, которую я вытаскиваю из беды. Грейс вскидывает голову. — А кто была первая? Твоя жена? — Дочь президента Грэхема, — роняет Леон и тихо смеется, увидев, как ошарашено вытягивается лицо Грейс. — Дочь президента… она твоя?.. — она осекается, замолкает, увидев веселый блеск в глазах Леона, и опускает голову. Вот же дура, что она несет?! Да, в сложившейся ситуации сложно связно рассуждать, но… Господи!.. Грейс трет раскаленную от румянца щеку, пьет свой капучино маленькими глотками и отчаянно хочет, чтобы их маленький перерыв продлился как можно дольше. — Спасибо, — шепчет Грейс, — спасибо… что ты рядом. — Я бы по-другому не смог, — признается Леон. Грейс стискивает стаканчик с кофе в ладонях; без нее Леону было бы проще. Он бы быстрее выбрался из лечебницы, если бы не поддерживал Грейс, однако он остается с ней, поддерживает, помогает. Возможно, Грейс этого не заслуживает. Но она сделает все возможное, чтобы быть достойной заботы Леона.