Свидетельница.

Ники рассеянно слушала очередного скучного собеседника, одного из тех напыщенных господ, что съехались на бал, и медленно потягивала шампанское из тонкого бокала. Украдкой бросив взгляд на крошечные часики, приколотые к корсажу, она с облегчением вздохнула — время истекло. — Прошу меня извинить, — Ники одарила своего временного спутника самой любезной из своих дежурных улыбок и, оставив его посреди зала, скользнула прочь. Всю необходимую информацию о поставках она уже получила, а изображать восторженную дурочку дольше положенного не собиралась. К тому же, Пугод покинул прием еще полчаса назад — едва вытерпел отведенный этикетом час, чтобы умчаться по своим делам, сославшись на неотложную встречу в городе. Ники понимала его как никто другой: сама терпеть не могла подобные сборища. Но этот вечер был особенным. Для всех собравшихся они с Пугодом изображали помолвленную пару, и это позволяло ей то, на что в другое время она бы ни за что не отважилась. Например, взять его под руку, чувствуя сквозь перчатку жар его ладони. Сесть чуть ближе, вдыхая терпкий аромат его одеколона с нотками табака и сандала. Небрежным жестом поправить сбившуюся складку на его безупречном фраке. Впервые Ники была готова расцеловать свою гувернантку-француженку, которая в детстве заставляла ее зубрить этикет и светские манеры. Если не вспоминать, как сильно поначалу Пугод противился идее этой фальшивой помолвки, вечер и вовсе можно было бы назвать счастливым. Она почти заставила себя забыть о том, что видела однажды, когда Пугод неосторожно обнажил запястье, поправляя манжету. Тонкий, изящный узор, совершенно ей незнакомый, не имеющий ничего общего с той меткой, что носила она сама — причудливое переплетение линий, напоминающее горный цветок. В этом мире метки соулмейтов всегда совпадали, складываясь в единый рисунок, когда предназначенные друг другу люди соединяли ладони. Их метки были разными. Совершенно, безнадежно разными. Но Ники гнала от себя эту мысль всякий раз, когда она поднималась из глубин сознания. Метки — не главное, убеждала она себя. Бывает, что они ошибаются. Бывает, что любовь приходит и без этого божественного знака. Она просто не хотела, не могла принять правду, слишком больно бьющую по самым светлым ее надеждам. В своем номере, который был отведен ей в барском доме, Ники с наслаждением скинула атласные туфельки на неудобном каблуке. Красивая обувь, но сущее наказание. Сунув ноги в мягкие домашние башмачки, она схватила с комода небольшую корзинку, заранее приготовленную для прогулки в оранжерею, и поспешила в крыло, где остановился Пугод. Он еще не вернулся со своей таинственной встречи, и Ники вовсе не собиралась ему докучать. Просто хотела оставить кое-что: немного свежего инжира и пузырек с микстурой от кашля, купленный в аптеке уездного города. Этим утром он кашлял сильнее обычного и, кажется, был не в восторге от тяжелой мясной пищи, которую подавали к столу. Дверь в комнату Пугода, по счастливой случайности, была не заперта. Ники тихонько притворила ее за собой. В полумраке гостиной пахло его одеколоном, и этот запах, внезапно окруживший ее, заставил щеки вспыхнуть румянцем. Было в этом что-то томительно-стыдное — находиться здесь, в его личном пространстве. Она прошла через гостиную в спальню, чтобы прикрыть балконную дверь. В комнате было прохладно, а сквозняки вряд ли пошли бы на пользу больному горлу Пугода. На аккуратно застеленной постели был небрежно брошен его халат. На мгновение задержав взгляд на мягкой ткани, Ники запретила себе даже думать о том, чтобы к нему прикоснуться. Она уже закрывала дверь на балкон, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Сердце ухнуло вниз. План был провален. Пугод не любил, когда о нем так открыто заботились. Она лихорадочно соображала, как объяснить свое присутствие, но тут в комнате зажегся свет, а следом раздался еще один голос. — Пугод, да прекрати ты! — возмущенно воскликнул кто-то. — Мы же просто хотели обсудить... Ники замерла за полупрозрачным пологом балконной двери. Сквозь легкую кисею она узнала молодого человека, которого Пугод представил ей как Санчеза, своего... компаньона? Друга? Они то и дело ссорились, но вечно были вместе. — Помолчи, Санчез, — раздался низкий, чуть хриплый голос Пугода. Ники замерла, завороженная звуками его голоса. — У нас мало времени. А потом случилось то, чего Ники не могла ожидать даже в самых потаенных, самых стыдных своих фантазиях. Она думала, сейчас начнется очередная перепалка, но Пугод шагнул к Санчезу, прижал его к стене и... поцеловал. Ники зажала рот рукой, чтобы не выдать себя вскриком. Сердце колотилось где-то в горле. Щеки горели огнем. Ей нужно было отвернуться, выйти, провалиться сквозь землю, но она не могла. Слишком шокирующей, слишком сокровенной и слишком мучительной была эта картина. Пугод целовал Санчеза жадно, требовательно, прижимая его к стене всем телом. В тишине комнаты Ники слышала каждый стыдный звук: влажные поцелуи, прерывистое дыхание, сбивчивый шепот. Руки Пугода торопливо расстегивали жилет Санчеза, пуговицы на его сорочке. Он спустился ниже, к шее, и, судя по тому, как дернулся и прикусил губу Санчез, укусил его. Санчез попытался что-то сказать, но Пугод заглушил его новым поцелуем. Одна его рука скользнула по боку Санчеза, другая — ниже, к ремню брюк. Санчез выгнулся навстречу, запрокинув голову, и Ники видела, как беспомощно повисли его руки, как он вздрагивает от каждого прикосновения. В своих грёзах Ники всегда представляла Пугода именно таким. Страстным и властным. Не знающим отказа. Таким, каким он был сейчас — хищным и неудержимым. Она миллион раз рисовала в воображении его руки на своём теле, его губы на своей шее, его тяжёлое дыхание в тишине ночи. И всякий раз в этих мечтаниях она была той единственной, ради кого он забывал о светских приличиях, о вечной своей сдержанности, о холодности, что всегда отделяла его от остального мира. Но сейчас, глядя сквозь мутную кисею занавесок, она поняла чудовищную, невыносимую правду: все эти годы она мысленно ставила себя на место Санчеза. Все эти годы, сама того не ведая, она грезила чужой жизнью, чужими объятиями, чужим счастьем. — Не так быстро... — выдохнул Санчез, запрокидывая голову. Ники зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули алые круги, но было поздно — в них уже стояли обжигающие слёзы. Это была сплошная жестокая, издевательская насмешка судьбы. Пока она, словно верная супруга, следовала за ним по паркету бальных залов, ловила каждое его слово, была под рукой во всех его делах, — он принадлежал другому. Так, как ей даже в самых робких, самых стыдливых грезах не могло привидеться. И вместе с разрывающей сердце горечью в теле разливался иной, стыдный жар. Жар, от которого немели кончики пальцев и мелко дрожали колени. Проклиная себя, презирая за слабость, Ники невольно представляла себя на месте Санчеза. Воображала, как эти сильные пальцы сжимают не чужое запястье, а её руку. Как эти жадные губы оставляют дорожку укусов не на бледной шее соперника, а на её собственной коже. Как этот низкий, срывающийся голос шепчет её имя. Горячие ладони везде, влажный рот там, где от одного только вида у неё самой всё горело и пульсировало в такт чужому, подгляденному бесстыдству... Сдавленный, полный муки и восторга стон Санчеза вырвал её из оцепенения. Ники распахнула глаза. Санчез, изогнувшись, вцепился зубами в собственную руку, тщетно пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Но Пугод, заметив это движение, мгновенно перехватил его запястье, сильным рывком убрал руку и, даже не прерывая своего занятия, заставил его кричать в голос, отбросив всякую осторожность и всякий стыд. Он выгнулся, беспомощно всхлипывая, вздрагивая всем телом в такт ритмичным, умелым движениям рта. Он подавался навстречу, и даже в полутьме было видно, как полыхают его щёки, как закатываются глаза от накатывающего волнами удовольствия. Это было у них не впервые, с тоской поняла Ники. Конечно, не впервые. Откуда бы иначе взяться этой пугающей слаженности, этому безошибочному знанию чужих желаний? Именно поэтому Пугод так торопился покинуть бал. Именно поэтому с таким нетерпением отсчитывал минуты до отъезда. Не важная встреча в городе, не неотложные дела — вот что его ждало. А она, слепая, глупая, самонадеянная дура, бежала за ним следом, словно наседка, вообразившая себя спасительницей. — Пугод! — выкрикнул Санчез, уже не сдерживаясь, — Я сейчас... Пугод мгновенно поднялся с колен, в одно движение припал к его приоткрытым, влажным губам, жадно, собственнически целуя, и рукой, не останавливаясь мастурбировать. Санчез глухо застонал прямо в его рот, дёрнулся в последний раз и обмяк, бессильно повиснув в чужих руках, полностью отдавшийся, опустошённый и счастливый. А потом, когда Пугод, тяжело дыша, потянулся к пуговицам на собственных брюках, когда Санчез, всё ещё сотрясаемый мелкой дрожью, нашёл в себе силы потянуться к нему в ответ, желая продолжить, желая подарить ответную ласку, Ники стиснула побелевшими пальцами корзинку с инжиром. Сухое, тонкое дерево жалобно, обречённо скрипнуло в гробовой, звенящей тишине, повисшей в комнате. Пугод обернулся мгновенно, одним движением заслоняя собой Санчеза, загораживая его от чужих глаз. Две пары карих глаз — уставились на балконную дверь, за которой, как вкопанная, стояла Ники. У неё не было сил бежать, прятаться, притворяться, что её здесь нет. Ноги будто приросли к полу. Щёки горели так, словно их хлестали пощёчинами. Внутри всё обратилось в ледяную пустоту. Собрав последние крупицы достоинства, Ники шагнула вперёд, отделяясь от тени занавесок. — Я... — голос сорвался, пришлось прокашляться, и этот кашель показался ей оглушительно громким. — Я только хотела оставить вам инжир. И лекарство. — Она подняла дрожащую руку с корзинкой, словно предъявляя неопровержимую улику своей глупости. — Дверь была не заперта. Я думала, вас ещё нет. Я не хотела... я не... Санчез, густо покраснев до корней волос, лихорадочно, дрожащими пальцами принялся застёгивать разорванную сорочку, одёргивать жилет, прятать от чужих глаз следы только что пережитого. — Я... я, наверное, пойду, — пробормотал он, с ужасом и мольбой косясь на Пугода, избегая смотреть в сторону незваной гостьи. Санчез попытался высвободиться, сделать шаг к двери, спрятаться от этого взгляда. Но Пугод, не отпуская его руки, лишь крепче сжал пальцы, удерживая на месте. Он шагнул вперёд, загораживая своего любовника собой, принимая весь удар на себя. Его щёки тоже тронул лихорадочный румянец, дыхание ещё не восстановилось, губы опухли и блестели, на подбородке запеклась влажная дорожка слюны. Но глаза... глаза были ледяными. Ники смотрела на этого Пугода — растрёпанного, страстного, живого, такого, каким она его никогда не видела и уже никогда не увидит — и понимала это с ясностью. Никогда, никогда этот мужчина не будет принадлежать ей. Ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет. — Вон, Ники. — Голос его звучал тихо, почти спокойно, но в тишине чувствовалась такая непререкаемая, стальная власть, что ослушаться было невозможно. Ники вылетела в коридор, даже не попрощавшись, даже не сделав реверанса, забыв о всех приличиях, которым её учили с детства. В руках она всё ещё судорожно сжимала злополучную корзинку. Инжир, который она так старательно отбирала в оранжерее, жалобно стучал о прутья в такт её бегу. Она неслась по длинной, бесконечной галерее, не разбирая дороги, задевая плечами стены, ничего не видя перед собой от застилающих глаза слёз. В ушах стоял шум, в груди разрывалось сердце. И только в своей комнате, захлопнув тяжёлую дубовую дверь и повернув ключ в замке, она позволила себе сползти по стене на пол, уткнуться лицом в колени и разрыдаться в голос, навзрыд, как в детстве, когда мир рушился из-за разбитой куклы. Что ж, с горечью думала она сквозь слезы, задыхаясь от собственных рыданий, за Пугода она могла больше не беспокоиться. Ему явно есть кого любить и за кем заботиться, не зря ведь так ярко горели их метки на запястьях. Оставалось только надеяться, что в аптеке, куда она бегала сегодня утром, за прилавком найдется какое-нибудь верное средство от разбитого сердца. Или хотя бы яд, чтобы больше никогда не чувствовать этой раздирающей, унизительной боли.