Саундвейв и Бластер: жизнь многодетных родителей-одиночек

Часть первая: Немезис. Офицерская столовая.

Саундвейв сел за стол с кубом энергона. Молча. Как всегда. Внутри его грудного отсека кто-то глухо стукнул кого-то. Потом кто-то стукнул в ответ. Потом раздался сдавленный визг, который Саундвейв подавил, слегка напрягнув грудную броню. Скайварп, сидевший напротив, проследил за едва заметной рябью на индикаторах Саундвейва. — Опять? — спросил он. — Ситуация — под контролем, — ответил Саундвейв ровным голосом. Внутри Рамбл пытался отобрать у Френзи датапад, Рэведж рычал на обоих, а Рэтбэт, зажатый в углу, монотонно перечислял параграфы внутреннего кодекса поведения, который он сам же и составил и который никто никогда не соблюдал. Скайварп наклонился к Тандеркрэкеру. — Я бы сдох, — прошептал он. — Вот реально. Шестеро. Внутри тебя. Постоянно. Тандеркрэкер задумчиво посмотрел на Саундвейва. — Знаешь, что самое жуткое? Он ни разу не пожаловался. Ни разу. За четыре миллиона лет. — Это потому что он их любит, или потому что он уже мёртв внутри? — Я думаю, одно перетекло в другое. Мегатрон проходил мимо, услышал обрывок разговора и остановился. Посмотрел на Саундвейва. Долго. В его взгляде было нечто странное. Нечто, что Мегатрон никогда бы не признал вслух. Уважение. Не за боевые заслуги. Не за безупречную разведку. Не за преданность делу десептиконов. За то, что Саундвейв каждый день просыпался, зная, что внутри него живут шесть хаотичных маленьких существ — и всё равно функционировал. Мегатрон однажды провёл с кассетиконами сорок минут, пока Саундвейв был на ремонте у Хука. Сорок минут. Рамбл задал ему семнадцать вопросов подряд. Френзи попытался «просто посмотреть» его фьюжн-пушку. Рэведж точил когти об его трон. Рэтбэт выставил ему счёт за «вынужденный простой в непривычных условиях». Через сорок минут Мегатрон вызвал Хука по комлинку и сказал: «Работай быстрее. Это приказ. Высший приоритет». С тех пор он смотрел на Саундвейва другими глазами. Старскрим, разумеется, имел противоположное мнение. — Это слабость, — заявил он однажды, когда Саундвейва не было рядом. — Привязанность к этим... домашним питомцам. — Скажи это Рэведжу в лицо, — предложил Скайварп. — Я говорю стратегически. Каждый раз, когда одному из его мелких что-то угрожает, Саундвейв теряет объективность. Помните Рэтбэта и тот инцидент с электромагнитной ловушкой? Саундвейв бросил пост, чтобы... — Чтобы спасти своего кассетикона. Да. И что? — И ничего. В этом-то и проблема. Никто даже не поднял вопрос о дисциплинарном... — Старскрим, — перебил Тандеркрэкер. — У тебя есть дети? — Что? Нет. Разумеется, нет. Зачем бы мне... — Тогда заткнись. Но были и те, кто смотрел с чистой, незамутнённой завистью. Скайварп, например. Не то чтобы он когда-либо признался бы. Но иногда, когда Саундвейв открывал грудную панель и кассетиконы вылетали наружу — все разом, шумные, злые, полные энергии — Скайварп смотрел. Рамбл и Френзи, моментально начинающие друг с другом пикироваться. Рэведж, бесшумно скользящий вдоль стен. Лазербик, взмывающий к потолку. Рэтбэт, немедленно требующий отчёт о текущей экономической ситуации. И Саундвейв, стоящий посреди всего этого хаоса, абсолютно спокойный. Нет. Не спокойный. Целый. Скайварп телепортировался прочь, прежде чем кто-нибудь заметил выражение его лица.

Часть вторая: Ковчег. Рекреационная зона.

У автоботов всё обсуждалось более... открыто. — Бластер, — сказал Джазз, плюхаясь рядом на диван. — Серьёзный вопрос, мех. Как ты это делаешь? — Что именно, мой музыкальный друг? Джазз неопределённо помахал рукой в сторону грудной панели Бластера, откуда доносился приглушённый комментаторский голос Эджекта, ведущего воображаемую спортивную трансляцию. — Это. Бластер широко улыбнулся. — Привычка, бро. Чистая привычка. Первые пару ворнов думаешь: «Праймус, я больше не могу». Потом привыкаешь. Потом уже не можешь без этого. Тишина начинает пугать. Когда Стилджо с Рэмхорном были на ремонте одновременно, я три дня ходил и не мог сосредоточиться. Слишком тихо. Слишком пусто вот тут, — он постучал по груди. Джазз покивал. — Значит, не жалеешь? — О чём жалеть? У меня в груди четверо парней, которые всегда рядом. Всегда на связи. Я слышу, как пульсируют их искры. Они слышат мою. Ты представляешь, каково это — никогда, ни на один наноклик, не быть одному? Джазз долго молчал. — Нет, — сказал он наконец. — Не представляю. — Вот то-то и оно. Айронхайд относился к ситуации с практической точки зрения. — Ты ходячая тактическая единица из пяти бойцов, — сказал он Бластеру однажды, и в его голосе звучало что-то подозрительно похожее на одобрение. — Одобряю. Эффективно. — Айронхайд, они не «тактическая единица», — вздохнул Бластер. — Стилджо ведёт разведку. Рэмхорн идёт на таран. Эджект и Ремотчик обеспечивают поддержку. Это классическая четвёрка быстрого реагирования. — Они дети. — Дети, которые могут прорвать периметр. Лучший вид детей. Бластер открыл рот. Закрыл. Подумал. — Знаешь что? Я даже не буду спорить. Рэтчет смотрел на это со своей уникальной колокольни. — Ты хоть представляешь, какая у тебя нагрузка на системы? — бушевал он каждый раз, когда Бластер приходил на плановый осмотр. — Пять... нет, с тобой — пять искр на одном энергоснабжении! Твой топливный насос работает на сто сорок процентов нормы. Твои тепловые регуляторы в постоянном стрессе. А когда этот твой носорог начинает фыркать... — Рэмхорн. Его зовут Рэмхорн. — Когда Рэмхорн начинает фыркать, температура в твоём грудном отсеке поднимается до уровня, при котором начинают деградировать внутренние покрытия! Я каждый раз меняю тебе термоизоляцию! — Он не виноват. Физиология. — Физиология, — передразнил Рэтчет. Потом сел. Потом потёр лицевую пластину. — Бластер. Серьёзно. Я за тебя волнуюсь. — Я знаю, Рэтч. — Твой корпус изнашивается быстрее, чем у других. Ты несёшь их. Буквально. Всё время. Бластер положил руку на свою грудную панель. Внутри Стилджо тихонько мурлыкал, Ремотчик что-то записывал, Эджект дремал, а Рэмхорн привычно сопел. — Я знаю, — повторил Бластер. — И я бы не хотел иначе. Рэтчет посмотрел на него долго. Потом молча вернулся к ремонту термоизоляции.

Часть третья: Разговор, который никогда не происходил

Нейтральная территория. Случайная встреча. Никаких свидетелей. Саундвейв и Бластер стояли по разные стороны пустого каньона. Слишком далеко для боя. Слишком близко для случайности. Долгая тишина. — Рэведж опять дерёт внутреннюю обшивку? — спросил Бластер. Саундвейв не ответил. Потом: — Рэмхорн. По-прежнему перегревает отсек? — Физиология, — сказал Бластер. — Понимание — подтверждено, — сказал Саундвейв. Снова тишина. Два носителя, два «многодетных родителя» по разные стороны войны. Единственные, кто действительно понимал. — Тяжело? — спросил Бластер. Саундвейв долго молчал. — Вопрос — нерелевантен. Они — часть Саундвейва. Саундвейв — часть них. Тяжесть — не является фактором. Факт — является фактором. Бластер медленно кивнул. — Да, — сказал он. — Именно так. Внутри Саундвейва Рамбл шепнул: «С кем это он?» Внутри Бластера Эджект шепнул: «Это что, Саундвейв?!» Оба носителя одновременно отправили внутреннее сообщение: ::Тихо.:: Потом разошлись.

Эпилог

Так всё-таки — зависть или сочувствие? Ответ, как всегда, зависел от того, кого спросить. Скайварп завидовал, но никогда бы не признался. Старскрим сочувствовал, но по неправильным причинам. Мегатрон уважал, но не понимал. Джазз восхищался, но чувствовал укол одиночества. Рэтчет беспокоился, потому что видел цифры. Айронхайд одобрял, потому что видел тактику. Оптимус Прайм — он, кажется, понимал лучше всех. Но Оптимус ничего не говорил. Он просто иногда, проходя мимо Бластера, клал руку ему на плечо. Коротко. Без слов. А внутри двух грудных отсеков, на двух разных базах, по разные стороны войны, десять маленьких разумных существ продолжали жить. Ссориться, играть, спать, мешать, раздражать, перегревать системы, драть обшивку, считать астросекунды и вести воображаемые спортивные трансляции. И два носителя несли их. Не потому что должны были. А потому что без привычного веса в груди мир становился слишком пустым и слишком тихим. Зависть или сочувствие? Неправильный вопрос. Правильный вопрос — хотел бы ты никогда не быть один? По-настоящему, абсолютно, физически — никогда? Услышать свой ответ — и понять, к кому ты ближе.