Часть 5
5 марта 2026 г., 20:08
Утро в Мистик-Фоллс выдалось обманчиво тихим. Элайджа Майклсон провел ночь в хранилище особняка, перебирая сундуки, которые не открывались столетиями. Среди семейных реликвий он искал не оружие, а мост.
Когда он подъехал к дому Гилбертов, Джереми сидел на ступенях крыльца. На нем была простая серая футболка и свободные штаны, он лениво вертел в руках нож для резьбы. Увидев «Бентли», юноша не шелохнулся, лишь окинул машину спокойным, оценивающим взглядом.
Элайджа вышел, держа в руках сверток, обернутый в темный шелк. Он остановился на нижней ступени, соблюдая дистанцию и демонстрируя безупречную осанку.
— Доброе утро, Джереми, — произнес Элайджа. Его голос был ровным, лишенным вчерашней угрозы.
Джереми отложил нож и кусок дерева.
— И чем обоснован визит столь важной персоны в такую рань? — спросил он, прищурившись. — Клаус прислал тебя за реваншем?
Элайджа позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.
— Никлаус сейчас занят... восстановлением самолюбия. Мой визит носит сугубо личный характер.
Он протянул сверток. Джереми принял его, ощущая под пальцами тяжесть старой кожи и пергамента. Развернув шелк, он замер: перед ним был дневник картографа первой экспедиции, датированный временем задолго до основания Мистик-Фоллс.
— Я заметил твой интерес к истории в школе, — продолжал Элайджа, наблюдая, как Джереми бережно касается страниц. — Но официальные учебники — это лишь пыль на поверхности. Я подумал, что ты захочешь увидеть хронику своего дома из первых рук.
Джереми поднял на него взгляд. В нем было лишь искреннее любопытство.
— Это... редкость. Зачем это тебе, Элайджа?
— Скажем так, ты — крайне интересный собеседник, Джереми, — Вампир заложил руки за спину. — За тысячу лет я встречал многих ведьм и провидцев, но о Друидах я только читал. Теперь, когда я встретил одного из них лично, я хочу узнать больше. Из первоисточника, если ты позволишь.
Джереми хмыкнул и поднялся, кивнув в сторону двери.
— Проходи. Кофе еще теплый. Рассказывать придется долго, а я не люблю говорить на пустой желудок.
На кухне воцарилась странная, почти академическая атмосфера. Джереми поставил перед Элайджей чашку, а сам устроился напротив, положив дневник между ними.
— Друиды не просто «колдуют», — начал Джереми, делая глоток своего кофе. — Если ведьмы берут силу взаймы у предков или стихий, то мы и есть стихия.
Элайджа слушал внимательно, подавшись вперед. Его взгляд то и дело соскальзывал с дневника на лицо юноши, подмечая, как загораются его глаза, когда он говорит о лесе.
— Ты упомянул, что наша мать совершила ошибку, — негромко произнес Элайджа. — Ты видишь в нас только нарушение баланса?
Джереми посмотрел на него в упор. В этом взгляде было нечто большее, чем просто ответ на вопрос.
— Природа всегда стремится исправить ошибки, Элайджа. Но иногда она находит способ инкорпорировать их в систему. Если «ошибка» оказывается достаточно... ценной.
Элайджа поднял чашку, скрывая за ней полуулыбку. Он пришел за знаниями, но поймал себя на мысли, что его бесконечно интригует сам собеседник. Джереми Гилберт был загадкой, которую хотелось разгадывать медленно, страницу за страницей, как тот самый древний манускрипт.
— Я буду рад стать таким исключением, — тихо ответил Элайджа.
Тишину кухни, наполненную ароматом старой бумаги и кофе, разорвал визг шин на подъездной дорожке. Джереми даже не вздрогнул, лишь перевернул страницу манускрипта, на которой был изображен план лесных просек 1750 года.
— Твой брат не отличается терпением, — заметил Джереми, не поднимая глаз.
Элайджа вздохнул, аккуратно поставив чашку на блюдце. В его взгляде промелькнуло раздражение, смешанное с привычной обреченностью.
— Никлаус всегда предпочитал эффектные появления эффективным диалогам. Прошу прощения за его манеры.
Дверь дома распахнулась с такой силой, что задрожали стекла в буфете. Клаус Майклсон ворвался в прихожую.
— Элайджа! — проревел он, его голос вибрировал от ярости. — Я так и знал, что найду тебя здесь, распивающим чаи с этим...
Клаус сделал широкий шаг, намереваясь влететь в кухню, но стоило его ноге пересечь линию порога, как произошло нечто странное. Его колено внезапно подогнулось, словно воздух превратился в свинец, а невидимая подножка заставила его нелепо споткнуться. Древний гибрид едва не вписался лицом в дверной косяк, судорожно ухватившись за наличник, чтобы не рухнуть.
— Что за чертовщина?! — Клаус отпрянул, глядя на свои ноги так, будто они его предали. — Гилберт!
Джереми медленно поднял взгляд. Его лицо было абсолютно невозмутимым.
— Никлаус, проходи, присаживайся. Если сможешь.
Клаус снова попытался сделать шаг, но его тело сковало странным оцепенением. Каждый мускул сопротивлялся движению вперед, а глифы на дверном косяке, едва заметные под краской, на мгновение вспыхнули тусклым, предупреждающим светом.
Элайджа, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым интересом, подался вперед.
— Это весьма любопытно, — произнес он, переводя взгляд с разъяренного брата на спокойного Друида. — Ты пригласил его, но что-то его держит. Как это работает?
Джереми откинулся на спинку стула, вертя в пальцах карандаш.
— Всё просто. Эти глифы — не просто замок на двери, это фильтр. Они не дают войти в дом существу со злыми намерениями. Ты можешь войти, если твоя цель — разговор или информация. Но если ты переступаешь порог с желанием сломать кому-то шею или устроить погром... земля под твоими ногами просто перестает быть опорой.
Клаус зарычал.
— Ты издеваешься надо мной в моем собственном городе?!
— Это не твой город, — Джереми сделал глоток кофе, глядя на него как на досадное насекомое. — Это мой дом. И здесь действуют правила гостеприимства, которые старше твоего рода. Хочешь войти? Усмири свою жажду крови. Оставь злость за дверью, и ты пройдешь легко, как обычный человек.
Элайджа едва заметно усмехнулся, явно наслаждаясь беспомощностью брата.
— Какая изящная концепция. Боюсь, Никлаус, для тебя это самая сложная преграда из всех возможных. Тебе придется... — Элайджа сделал паузу, смакуя момент, — ...действительно захотеть мира, чтобы просто выпить с нами кофе.
Клаус тяжело дышал, вцепившись в косяк так, что дерево начало трещать. Он смотрел на Джереми, затем на Элайджу, который выглядел здесь вызывающе «своим». Медленно, дюйм за дюймом, он заставил себя расслабить плечи. Его кулаки разжались.
Как только ярость в его сознании сменилась глухим, но спокойным раздражением, невидимое давление исчезло. Клаус сделал шаг. Затем другой. Он прошел к столу, двигаясь осторожно, словно ступал по тонкому льду.
— Доволен? — буркнул Клаус, опускаясь на свободный стул. Он выглядел как побитый пес, который всё еще пытается огрызаться.
— Вполне, — ответил Джереми, пододвигая к нему пустую чашку. — Кофе на плите. Наливай сам, слуг здесь нет.
Элайджа посмотрел на Джереми с нескрываемым восхищением. Этот мальчик владел ситуацией, заставляя даже самых неуправляемых существ в мире играть по его правилам. И первородный понимал, что хочет изучить эти правила гораздо глубже, чем позволяют рамки одной беседы.
Никлаус Майклсон налил себе кофе с таким видом, будто наполнял кубок ядом. Он сел за стол напротив Джереми, и тишина в кухне стала острой, как лезвие бритвы. Клаус не пил — он сверлил Гилберта взглядом, пытаясь найти в его спокойном лице хоть каплю страха, но видел лишь отражение векового спокойствия леса.
— В лесу ты был весьма... красноречив, — начал Клаус, и его голос прозвучал как рычание зверя, запертого в клетку этикета. — Ты сказал, что у нашей матери руки росли не оттуда, откуда нужно. Что её магия — ошибка. Почему? Эстер была величайшей ведьмой своего времени.
Джереми лениво перевернул страницу древнего манускрипта и только тогда поднял глаза на гибрида.
— Потому что использовать кровь двойника для создания бессмертных — это высшая степень идиотизма, Никлаус, — отрезал Джереми. — Это всё равно что пытаться починить сложный механизм, используя детали из детского конструктора. Она взяла чистейший магический аномальный ресурс и превратила его в топливо для паразитов.
Элайджа, до этого внимательно слушавший, замер с чашкой в руке. Его аналитический ум мгновенно зацепился за формулировку.
— Подожди, — Элайджа поставил кофе на стол, его взгляд стал предельно концентрированным. — Разве двойники появились не после нашего создания? Мы всегда считали, что Татья была первой...
Джереми коротко и сухо рассмеялся, и этот звук заставил Клауса вздрогнуть.
— Вы прожили тысячу лет и до сих пор верите в сказки, которые ваша мать сочинила, чтобы оправдать свою криворукость? — Джереми подался вперед, и его глаза на мгновение потемнели, приобретая оттенок глубокого мха. — Нет, Элайджа. Насколько мне известно, первые двойники появились еще во времена Древнего Рима. Задолго до того, как ваш род вообще начал ходить по этой земле.
Клаус резко выпрямился, его пальцы сжались на ручке чашки так, что фарфор жалобно хрустнул.
— Двойники? — переспросил он, и в его голосе промелькнула тень истинного, первобытного замешательства. — Ты хочешь сказать, что помимо Татьи были другие? Что это не семейное проклятие Петровых?
— Двойники — это результат проклятия, Никлаус, — Джереми отхлебнул остывший кофе, глядя на Древнего гибрида с плохо скрываемым сочувствием, которое бесило того больше, чем ненависть. — Тысячи лет назад жила чета могущественных магов. Ведьма и колдун. Они искали бессмертия, и колдун его нашел. Но вместо того, чтобы разделить вечность с женой, этот идиот поделился даром с любовницей.
Вошедший Деймон, прислонился к дверному косяку и присвистнул, пока Стефан и Елена наливали себе кофе.
— О-о, классика. Измена библейских масштабов.
Джереми проигнорировал их, продолжая смотреть на первородных, которые слушали, затаив дыхание.
— Обманутая ведьма не стала их убивать — это было бы слишком милосердно. Она прокляла их, обратив в каменные статуи. Они заперты в вечном оцепенении, лишенные жизни, но не сознания. И самое паршивое для них... — Джереми сделал паузу, — ...они чувствуют каждую смерть своих двойников. Природа создает пары — мужчину и женщину, точные копии тех двоих — примерно каждые сто лет. И условие снятия чар по сути простое: запертые маги освободятся только тогда, когда их двойники смогут дожить до глубокой старости и умереть людьми.
Элайджа почувствовал, как внутри него всё похолодело. Его аналитический ум мгновенно сложил пазл.
— Но за последние тысячилетие... — начал Элайджа, его голос дрогнул. — Из-за нас... из-за охоты за кровью.
— Не вини во всём только ваш род, Элайджа, — Джереми отставил пустую кружку. Его взгляд стал холодным и аналитическим, как у патологоанатома, препарирующего саму судьбу. — Проклятие Сайласа и Амары — это саморегулирующаяся машина. Она создает условия, препятствия, ложные цели. За тысячи лет ни одной паре не удалось дожить до старости или умереть оставшись человеком. Магия буквально сталкивает их лбами, заставляя влюбляться до безумия, а потом умирать в муках, подпитывая вечный сон тех двоих в камне. Хотя есть еще один способ разорвать цикл.
— Какой? — хором спросили Деймон и Стефан.
— Эта парочка просто не должна встретиться и полюбить друг друга, — Джереми пожал плечами. — Если они проживут жизни в разных концах света, не зная о существовании друг друга, проклятие даст сбой. Но магия хитра. Она находит лазейки.
Клаус, чьи глаза лихорадочно блестели от избытка информации, подался вперед.
— Ну ладно. Допустим. Елена — текущий двойник Амары. Но если проклятие работает парами... — он ткнул пальцем в сторону Стефана. — Кто двойник этого колдуна? Кто этот несчастный Сайлас нашего времени?
Джереми посмотрел на Стефана. В этом взгляде было нечто похожее на жалость — ту, которую испытывают к антикварной вещи, потерявшей функциональность.
— Стефан? — Джереми покачал головой. — Нет, Никлаус. Ты промахнулся. Стефан — двойник прошлого поколения. Его время вышло десятилетия назад. Он — эхо, застрявшее в вечности из-за своего обращения как и Кэтрин.
На кухне повисла звенящая тишина. Стефан побледнел настолько, что его кожа стала почти прозрачной.
— Прошлого поколения? — переспросил Стефан севшим голосом.
— Именно, — Джереми постучал пальцем по столу. — Ты должен был встретить своего двойника, влюбиться и умереть вместе с ней. Но тебя обратили, и ты выпал из цикла. Ты — «зависшая» версия Сайласа, как Катерина — Амары. А нынешний двойник мага, сейчас живет себе спокойно где-то в другом штате или даже стране. Он человек, он стареет, он даже не знает, что в Мистик-Фоллс есть его копия с клыками.
Деймон разразился коротким, лающим смехом, в котором было больше яда, чем веселья.
— Так вот оно что! Младший братец — просто просроченный товар? Мистический антиквариат? А Елена... Елена влюблена в тень из прошлого, пока её настоящий суженый, возможно, сейчас пьет пиво в каком-нибудь баре в Огайо?
Елена вскрикнула, закрыв рот ладонями.
— Значит, наша связь... то, что я чувствовала к нему с первой встречи... — начала Елена, её голос дрожал.
— Это остаточный магнетизм, — безжалостно закончил Джереми. — Ты почувствовала в нем Сайласа, которого должна была встретить, но встретила его призрака. Магия ленива, она выбрала ближайший похожий объект.
Элайджа смотрел на Джереми с нескрываемым благоговением. Он понимал, что Друид только что разрушил единственный смысл существования Сальваторе. Но в глазах самого Элайджи зажегся хищный интерес.
Клаус прищурился, в его голове начали вращаться шестеренки тысячелетнего опыта интриг.
— Погоди-ка, — произнес Клаус, и в его голосе прорезалось змеиное торжество. — Если Стефан — двойник того поколения, а Катерина так безумно вцепилась в него полтора века назад назад и продолжает преследовать его сейчас... Не встретила ли она своего Сайласа тогда, в Болгарии? Это бы объяснило её одержимость Сальваторе. Она искала в нем то, что потеряла.
Джереми медленно перевел взгляд на Клауса. На его губах заиграла та самая снисходительная улыбка, от которой у Древних мурашки бежали по коже.
— Скажи, Никлаус, — тихо начал Джереми, — Ты ведь хорошо знаешь историю семьи Петровых. Ты знаешь, почему Катерина была изгнана своим отцом? Почему она стала позором семьи?
Клаус нетерпеливо фыркнул:
— Разумеется. Она родила внебрачного ребенка. Обычная человеческая слабость, которая сделала её идеальным, неприкаянным сосудом для моего ритуала.
Джереми наклонил голову к плечу.
— И как ты думаешь... от кого она родила?
Клаус замер. Его рот приоткрылся, но ни одного звука не вылетело. Он медленно перевел взгляд на Стефана, затем на Элайджу, и на его лице проступило выражение дикого, почти комичного осознания.
— Нет... — выдохнул Элайджа, первым озвучив догадку, которая поразила их всех. — Ты хочешь сказать, что отцом ребенка Катерины был...
— Сайлас того поколения, — закончил за него Джереми. — Катерина не просто «влюбилась» в Стефана в 1864 году. Она увидела в нем отца своего потерянного ребенка.
Стефан прислонился к стене, чувствуя, как его мир окончательно рассыпается в прах. Всё, что он считал своей уникальной историей с Кэтрин, оказалось лишь повторным показом древней драмы.
В кухне повисла такая тяжелая тишина, что казалось, сами стены дома Гилбертов сжимаются под весом открывшейся правды. Клаус Майклсон, застывший с чашкой в руке, выглядел так, будто его ударили в солнечное сплетение.
— Но самое забавное даже не в болгарских младенцах и не в Сайласе, Никлаус, — Джереми сделал последний глоток своего кофе, и в его глазах вспыхнул опасный, почти торжествующий изумрудный свет. — Самое забавное — это идиотизм вашей матери.
Элайджа нахмурился, чувствуя, как внутри него всё напряглось.
— Эстер была одержима защитой семьи, Джереми. Она совершала ошибки, но её магия была точной.
— О, она была точной. Как хирургический скальпель, которым вскрывают вены, — Джереми усмехнулся, глядя прямо в глаза Клаусу. — Ты тысячу лет бегал за двойником, чтобы убить его и снять печать со своей волчьей сущности. Ты верил, что смерть Елены сделает тебя свободным. Но если бы я не вмешался, тебя ждал бы непиятный сюрприз после ритуала.
Клаус медленно поставил чашку. Его пальцы дрожали.
— О чем ты говоришь, Гилберт?
— О том, что, убив двойника, ты бы загнал себя в абсолютную ловушку, — Джереми подался вперед, и его голос стал похож на вкрадчивый шепот леса. — Для создания себе подобных — для армии гибридов, о которой ты так грезишь, — тебе бы понадобилась живая кровь именно того двойника, которого ты принес в жертву.
Клаус замер. В его глазах отразился чистый, первобытный ужас осознания.
— Понимаешь иронию? — Джереми продолжал безжалостно. — Чтобы стать гибридом, тебе нужно убить Елену. Но чтобы перестать быть одиноким монстром и создать свою стаю, тебе нужна Елена живая. Убив её на алтаре, ты бы навсегда остался единственным в своем роде. Без шанса на продолжение.
Элайджа прикрыл глаза, чувствуя, как всё его уважение к матери окончательно рассыпается в прах.
— Она не хотела, чтобы он был сильным. Она хотела, чтобы он был один. Навсегда.
Клаус вскочил, опрокинув стул. Его лицо исказилось от боли, в которой смешались ярость на мать и осознание того, что всё это время он шел к собственной гибели.
— Ты... — Клаус замахнулся, но его рука замерла в сантиметре от Джереми. — Ты наслаждаешься этим, не так ли? Разрушением всего, во что я верил?!
— Я наслаждаюсь правдой. — Джереми поднялся, расправляя плечи. Теперь он выглядел выше, сильнее и древнее всех присутствующих.
Клаус тяжело дышал, глядя на Джереми с ненавистью, смешанной с диким, невольным уважением. Он резко развернулся и вылетел из кухни, исчезая в утреннем тумане. Ему нужно было переварить новости, которые стерли смысл его жизни.
Элайджа остался сидеть за столом. Он смотрел на Джереми, и в его взгляде больше не было аналитики. Только глубокое, лихорадочное восхищение.
— Ты только что спас его от него самого, — тихо произнес Элайджа. — И лишил его единственной цели. Что он будет делать теперь?
— То же, что и все мы, — Джереми подошел к нему и положил руку на плечо, чувствуя холод мертвой кожи и жар запертой в ней силы. — Жить.
***
Тишина, воцарившаяся на кухне после ухода первородных, была плотной, как озерный туман. Элайджа ушел, задержав взгляд на Джереми чуть дольше, чем того требовали приличия. В этом взгляде не было угрозы — только бесконечное, лихорадочное узнавание и негласное обещание вернуться. Ему нужно было найти Никлауса, пока тот не натворил глупостей в своем ослепляющем отчаянии. Деймон, всё это время изображавший часть кухонного интерьера, наконец шумно выдохнул и отлепился от дверного косяка. Он прошелся по комнате, заглядывая в пустые чашки Майклсонов, словно надеялся найти там остатки их векового величия. — Ну что, Джерри, — Деймон остановился напротив парня, засунув руки в карманы джинсов. Его лицо, обычно маска цинизма, сейчас выражало нечто среднее между шоком и искренним восторгом. — Не знаю, из какой преисподней или индейского вигвама ты выудил всю эту информацию о Сайласах, болгарских младенцах и мамочке-садистке... но это было чертовски круто. Ты только что выпотрошил двух древнейших монстров планеты, не используя даже зубочистки. Джереми медленно повернулся к раковине, открыл кран и начал смывать кофейный налет со стенок кружки. — Природа помнит всё, Деймон, — негромко произнес Джереми, не оборачиваясь. Голос его звучал обыденно, но в нем слышался гул лесных ветров. — Каждая смерть, каждая измена, каждая капля крови, упавшая на землю, оставляет след. Это огромная библиотека, в которой записана истинная история этого мира, а не та ложь, которую люди и вампиры сочиняют, чтобы оправдать свои слабости. Он выключил воду и повернулся к Сальваторе, вытирая руки полотенцем. Его глаза снова были карими, но в них застыло знание, которое делало его старше любого из присутствующих. — Я просто умею слушать, — продолжил Джереми. — И не боюсь спрашивать. Земля не лжет, Деймон. Ей незачем. Она просто хранит факты. Деймон хмыкнул, качнув головой. — Значит, ты теперь у нас ходячая Википедия. Полезно. Он сделал паузу, его взгляд стал острее. — И что же земля говорит тебе про Элайджу? Судя по тому, как он на тебя смотрел, он готов променять свои манеры на твой гербарий. Джереми едва заметно улыбнулся — тонко, почти хищно. — Земля говорит, что Элайджа Майклсон устал быть тенью своего брата и рабом чужих клятв. Он ищет опору, под которой не разверзнется бездна. И я... — Джереми бросил полотенце на стол, — ...я вполне могу стать этой опорой. Если он рискнет пустить в меня корни. Стефан резко встал, не в силах больше слушать о «новом мировом порядке». Ему нужно было уйти, почувствовать свою — пусть и «ошибочную» — сущность в одиночестве. Елена, сидевшая за столом, тихо поднялась и ушла в сою комнату. Деймон посмотрел им вслед, затем снова на Джереми. — Ну, удачи тебе с твоим древним. Пойду и я... природа, может, и помнит всё, но мой мозг определенно хочет это всё забыть с помощью бутылки бурбона. Когда дверь за Деймоном закрылась, Джереми остался один в тишине утренней кухни. Он подошел к окну и прижал ладонь к стеклу. Лес за окном приветственно зашумел листвой.***
Поместье Майклсонов погрузилось в ту гнетущую тишину, которая обычно предшествует буре. Клаус сидел в своем кабинете, окруженный незаконченными полотнами, на которых краска еще не успела высохнуть. Но вместо привычных пейзажей Европы или лиц прошлых любовниц, на холстах громоздились уродливые, переплетенные корни и обгорелый остов гигантского пня. Элайджа вошел бесшумно. Он нашел брата у окна — Клаус сжимал в руке пустой бокал, и его пальцы побелели от напряжения. В облике гибрида не было привычного вызова. Он казался... надломленным. Потерянным. — Никлаус, — негромко позвал Элайджа. Клаус не обернулся. Его голос прозвучал глухо, почти по-детски, лишенный той ядовитой уверенности, которую он оттачивал веками. — Он ведь не лгал, Элайджа? — Клаус наконец повернул голову, и в его глазах, обычно полных высокомерия, Элайджа увидел отражение чистой, неразбавленной боли. — Вся эта история с Сайласом... с Эстер... с тем, что я убил бы себя собственным триумфом... Это не была очередная уловка Гилбертов, чтобы спасти Елену? Элайджа подошел ближе и положил руку на плечо брата. Он чувствовал, как того бьет мелкая дрожь. Первородный сейчас выглядел как человек, чей дом оказался карточным домиком, рассыпавшимся от одного дуновения ветра. — Друиды не умеют лгать, Никлаус. Они могут промолчать, но не солгать, — ответил Элайджа, и в его голосе прозвучала странная, почти благоговейная твердость. — Их магия черпает силу из земли, а ей нет необходимасти врать, земля лишь помнит. Для друида ложь — это яд. Джереми бы не стал бы марать свою суть ради того, чтобы просто напугать тебя. Клаус горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Значит, мать действительно нас ненавидела. Она создала нас как памятник своему страху, а меня — как вечного узника в клетке из одного человека. Тысяча лет охоты... тысяча лет предательств... и ради чего? — Мы все были актерами в чужой пьесе, — Элайджа убрал руку и посмотрел в сторону леса, видневшегося за окном. — Но Джереми дал нам то, чего у нас никогда не было, Никлаус. Свободу от иллюзий. Теперь, когда мы знаем, что сценарий ложен, мы можем... перестать играть. Клаус поднял взгляд на брата, подмечая странный блеск в его глазах. — Ты говоришь так, будто благодарен ему за то, что он вырвал твое сердце и показал, что оно пустое. — Я благодарен ему за то, что он показал мне правду, — Элайджа поправил манжеты, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка. — Опору, на которой я, возможно, впервые смогу построить что-то свое. Не ради семьи, не ради искупления... а ради самого себя. Клаус хмыкнул, в его взгляде промелькнула искра привычного сарказма, но она тут же погасла. — Иди к нему, Элайджа. Я вижу, как ты рвешься обратно. Оставь меня со моими призраками. Мне нужно... привыкнуть к мысли, что мир гораздо старше и равнодушнее к моей персоне, чем я думал. Элайджа медленно покачал головой и подошел к брату, положив руку ему на плечо. Его хватка была крепкой и надежной. — Сейчас я здесь нужнее, брат, — спокойно произнес Элайджа. — Мы тысячи лет бежали от теней, которые сами же и создали. Сегодня эти тени исчезли, оставив нас на пепелище. Я не оставлю тебя одного собирать осколки того, что ты считал своей судьбой. Клаус поднял взгляд, и в нем впервые за долгое время промелькнула не ярость, а искренняя благодарность. Он понимал: Элайджа действительно хочет быть там, в лесу, рядом с тем, кто перевернул его мир. Но преданность семье, пусть и изрядно потрепанная, всё еще удерживала его рядом. — Мы найдем новый путь, Никлаус, — добавил Элайджа, глядя в окно на темнеющий лес. — Без проклятий и без сценариев Эстер.
