Дно ближе чем небо?

Милан. Каждое облако расчерчено рукой великих кутюрье. Олимпиада. Амбиции, доведенные до точки кипения. Здесь даже воздух, кажется, состоит не из кислорода, а из воли к победе — она читается в каждом жесте, каждом слове, каждом взгляде исподлобья. Улыбки — только сквозь зубы, короткие, хищные. В них нет ни капли тепла. Движения выверены до миллиметра, отточены годами изнурительных тренировок. Это спорт больших достижений. Место, где нет права на слабость, где доброта приравнивается к уязвимости, а эмоции существуют строго по регламенту — только те, что прописаны в протоколах к прокату. Аделия Петросян знает это лучше всех. В восемнадцать лет она уже разбила розовые очки детства. Годы в группе Этери Тутберидзе выковали в ней навык тотального недоверия, отточив его до остроты хорошего клинка. Выпить вместе кофе после тренировки? Конечно, без проблем. Это просто кофе. Но дружба? Нет. В этом спорте друзей не бывает. Есть только соперницы. Девочки, которые каждый день выходят на лед с одной мыслью: отобрать твое место под солнцем, твое право стоять на верхней ступени пьедестала. Подпустишь кого-то слишком близко — и в самый неподходящий момент легкое движение конька может столкнуть тебя с вершины. Знаем, плавали, захлебывались, тонули. Поэтому здесь действует негласный закон: подруги должны быть либо младше (и тогда они пока не конкуренты), либо... Другого пола. С самого детства Адель была замкнутым, настороженным ребенком. Волчонком, выживающем в стае не за счёт силы, а за счет готовности укусить первым. Пока другие девочки в пестрых платьях весело щебетали в раздевалке, она наблюдала за ними со стороны, готовая в любой момент оскалиться, если кто-то протянет руку слишком близко. Но Петя всегда был исключением из этого правила. Они познакомились, когда ей было шесть, а ему одиннадцать. Тогда Аделия только пришла в группу и держалась особняком, диковато косясь на старших ребят исподлобья — тем самым взглядом, который позже станет ее визитной карточкой на льду. Петя тренировался в соседней группе, и однажды увидел, как маленькая, хмурая девочка с двумя тощими косичками сидит в коридоре одна, пока остальные пьют сок после разминки. За столом ей не нашлось места. Девчушке было невыносимо грустно, но она изо всех сил делала вид, что одиночество — ее осознанный выбор. Петя просто сел рядом. Молча. Не спросил, почему она одна, не предложил подойти к другим — просто опустился на соседний стул и уставился в стену напротив, будто так и надо. А потом, достав из кармана куртки плитку шоколада, разломил ее пополам и молча протянул половину Аделии, даже не посмотрев на нее, так как протягивают лакомство дикому зверьку. Она тогда долго смотрела на руку, на шоколад, а потом взяла. И с тех пор как-то само собой повелось: он стал ее тенью и защитой. Он был старше на пять лет, всегда был рядом, всегда молчаливый и надежный. В тайне от всех приносил ей любимые конфеты — те самые, что тренеры запрещали под страхом смерти. Мог просто постоять рядом, когда кто-то из девочек пытался задеть ее словом. Никогда не лез с расспросами, не требовал эмоций. Просто был. Надежный, молчаливый, ответственншый друг. Единственный кому позволялось видеть её настоящей. Сейчас самолет мягко покачивался в облаках над Альпами. Аделия открыла глаза и повернула голову в сторону пустого кресла рядом. С самого детства они летали на все общие сборы и соревнования вместе. Это было их традицией: он всегда занимал место у окна, она — среднее, чтобы в турбулентность чувствовать его плечо. Но сегодня кресло было пустым. Петя уже был там, в Олимпийской деревне. И несмотря на эту недолгую разлуку — всего в пару дней — Адель ловила себя на мысли, что ждет этой встречи острее и сильнее, чем самих Игр. Там, в Милане, ее ждала буря: лёд залитый светом софитов, судьи с непроницаемыми лицами, соперницы, точащие лезвия в прямом и переносном смысле, борьба насмерть за каждую десятую балла. А Петя был той самой последней соломинкой спокойствия, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть в этом шторме переживаний. Самолет коснулся полосы, и Адель выдохнула. Не от страха — от нетерпения. Сбор вещей, выход в терминал, толпа встречающих. Она сканировала пространство привычным цепким взглядом, пока не увидела его. Петя стоял, засунув руки в карманы олимпийской бело-голубой формы, и смотрел в телефон. Поднял голову, когда она подошла, и улыбнулся: — Привет, мелкая. Нормально долетела? — Привет. Ага, — она улыбнулась и покружилась на месте. Но затем, подняв голову, прищурилась — Ты чего такой уставший? — Да нормальный. Час назад тренировка была, а потом я сразу сюда поехал. — Пошли уже, чего стоять? Там автобус ждёт. Дорога до Олимпийской деревни пролетела незаметно. Петя сидел рядом, их колени соприкасались, и Адель ловила каждую реплику. Он рассказывал про корпуса, про столовую, про то, какие странные кровати в комнатах — картонные, но вроде удобные если не ворочаться. Она кивала, улыбалась уголками губ и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. В деревне их поселили в разных блоках: девушек отдельно от юношей. Но встретиться условились в столовой, на нейтральной территории, где никто не обратит внимания на ещё одних коллег по цеху. — Ты голодная? — спросил Петя, когда они взяли подносы и прошли к свободному столику у панорамного окна. — Не очень, — честно призналась Адель. Перед стартом она всегда теряла аппетит. — Ешь. Яблоко хотя бы. — Он придвинул к ней вазочку с фруктами. Она послушно откусила кусочек и вдруг заметила, как Петя нахмурился, глядя куда-то ей за спину. — Что? — тихо спросила она, оборачиваясь — Видишь японки сидят. Ну те, которые главные соперницы. Я за пастой сейчас мимо проходил, они обсуждали, что лед в главном дворце жесткий, тормозить тяжело. Кто-то из них уже сильно упал на тренировке. — А эти, — Адель кивнула на столик американок в углу, — чего шепчутся как заговорщицы? — А, эти. У них там драма. — Петя усмехнулся. — Кто-то из их тренерского штаба случайно сказал в интервью, что они главные претендентки на золото, а они теперь друг на друга косо смотрят. Делят шкуру неубитого медведя. Адель хмыкнула: — Ну-ну. Пусть делят. — Она откусила яблоко. — нам больше достанется. Петя улыбнулся — одними глазами, устало и понимающе. Несколько минут они молча ели, вписываясь в общий ритм столовой, где сотни спортсменов со всего мира пережевывали пасту, рис, овощи и собственный амбиции. А затем Петя снова прищурился, и взгляд его ушел куда-то в сторону. — Что? — насторожилась Адель, мгновенно считывая перемену в его лице — Да так... Видишь, за дальним столиком, справа? Американцы. Адель провела взглядом в указанном направлении, медленно всматриваясь в компанию за дальним столиком. Их было четверо, но взгляд сразу выхватил того, кто сидел в центре — высокая фигура в свободной белой толстовке с эмблемой олимпийской сборной США. Адель прищурилась, чувствуя, как внутри включается привычный механизм оценки — соперник, конкурент, угроза. Малинин. Она видела его раньше только на фото и в трансляциях, но вживую он производил совсем другое впечатление. Не слишком высокий, но с широкими плечами и длинными руками, которые сейчас жестикулировали в оживленном разговоре. Светлые волосы, чуть взлохмаченные, будто он только что снял шапку после тренировки. Профиль точёный, с четкой линией челюсти и чуть горбатым носом, который почему-то делал его лицо не идеально-красивым, а живым, настоящим. Малинин. Фамилия, которая последние три года не сходила с первых полос. Первый в истории, кто чисто исполнил четверной аксель на соревнованиях. Четверной лутц, четверной сальхов, тулуп — для него это была разминка. Журналисты окрестили его «богом четверных», и он действительно прыгал так, будто гравитация для него — просто рекомендация от которой можно вежливо отказаться. Он рассказывал что-то своим соседям по столу, широко улыбаясь, и эта улыбка была совершенно открытой — без тени той фальшивой вежливости, которой обычно обмениваются спортсмены Рядом с ним сидел какой-то парень постарше, видимо тренер, и двое фигуристов, которых Адель тоже узнала — танцоры, первая пара сборной. — Тот, в белой толстовке — Илья Малинин, — негромко сказал Петя, хотя Адель и сама уже догадалась. — Вижу, — Знаешь, что я про него слышала? — тихо сказала Адель, не сводя глаз со столика американцев. — Говорят, он на тренировках по десять четверных акселей за час делает. И падает реже, чем другие с тройных. Если правда, то это за гранью. — Я с ним вчера разговаривал, — как ни в чем не бывало сказал Петя. Адель резко повернулась к нему, едва не выронив яблоко. — Ты? С ним? О чём можно говорить с американцем? У тебя же английского два класса церковно-приходской школы. — Во-первых, обижаешь, нормальный у меня английский, — Петя сделал вид, что надулся, но глаза его смеялись. — А во-вторых, он сам подошёл. Услышал, что я из России, и перешёл на русский. Представляешь? — На русский? — Адель чуть не поперхнулась яблоком. — Ну да. У него родители из России, в детстве дома говорили по-русски. Так что он вполне прилично объясняется. С акцентом, конечно, но понять можно. — Петя усмехнулся. — Спросил, как у нас тренировки проходят, что-то про стратегию кажется... Про тебя, кстати, спрашивал. — Про меня? — насторожилась девушка. — Говорит, видел твой прокат на Чемпионате России. Сказал, что у тебя въезд в тулуп один из лучших, какие он видел. И имя твоё правильно выговорил — Аделия, с ударением. Я даже удивился. Обычно у иностранцев с этим тяжело. Адель почувствовала, как щёки предательски теплеют. Она быстро сделала глоток воды, чтобы скрыть смущение, но краем глаза всё равно продолжала наблюдать за тем столиком. Малинин тем временем встал, чтобы подойти к раздаче, и теперь его было видно полностью. Высокий, с длинными ногами и той особенной пластикой, которая бывает только у фигуристов экстра-класса, проведших на льду больше времени чем вне него. Но в его движениях не было выставленной напоказ плавности, которой иногда грешат одиночники. Он двигался легко, немного расслабленно, будто весь мир был просто большой ареной для его прыжков и ему совершенно некуда спешить. — Он вообще не такой, как я думала, — невольно вырвалось у Адели. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их поймать. — В смысле? — Петя проследил за её взглядом. — Ну... не знаю. Думала, будет ходить с таким видом, будто все ему обязаны. С короной на голове. А он... Малинин как раз взял поднос с едой и на обратном пути остановился поговорить с какой-то маленькой, хрупкой китайской фигуристкой, которая явно его узнала. Он наклонился, чтобы лучше слышать её робкий ломанный английский, и улыбнулся так тепло, что девушка засветилась в ответ, как фонарик. — А, он со всеми так, — подтвердил Петя. — Я вчера наблюдал пока кофе пил. К нему постоянно кто-то подходит — волонтёры, фигуристы из других сборных. Он со всеми фоткается, шутит, спрашивает как дела. И знаешь, что я заметил? Он никогда не смотрит по сторонам в поисках кого-то поважнее. Полностью включён в того, кто перед ним стоит. Редкое качество. Адель молчала, но почему-то эти слова отозвались внутри чем-то тёплым. В её мире все всегда смотрели поверх голов — искали взглядом тренеров, судей, чиновников, спонсоров. А этот парень, который мог позволить себе быть кем угодно — он уже был на вершине, ему не нужно было ничего доказывать, — тратил время на какую-то маленькую китайскую девочку, которая вряд ли когда-нибудь дойдет до его уровня. — Ну и пусть, — наконец сказала она, стараясь вернуть голосу привычную холодность. — Мне-то что. — Ну да, — легко согласился Петя. — Кстати, он сегодня вечером тоже на тренировку идёт. В главный дворец. — Откуда знаешь? — Говорю же, разговорились. Оказалось, что мы с ним в одной группе на вечерней тренировке. Расписание составили так. Предложил вместе кофе выпить после, если время будет. Я сказал, что подумаю. — Ты с ним пить кофе собрался? — Адель округлила глаза, на секунду забыв о маске невозмутимости. — Петь, ты с ума сошёл? Мы сюда не за интернациональной дружбой приехали. — Просто пообщаюсь, узнаю, как они там готовятся. Разведка, так сказать.— Петя усмехнулся, подмигнув. — Может, что полезное услышу. И потом, где я и где он? Первый мировой номер и некий Пётр Гуменник. Разные весовые категории, если можно так сказать. Мы не конкуренты. Почему бы и нет? Адель хотела возразить, но в этот момент Малинин, уже вернувшийся на своё место, вдруг поднял голову и посмотрел прямо в их сторону. На секунду их взгляды встретились — и он коротко кивнул, просто, без навязчивости и фальши, будто они уже были знакомы. Потом отвернулся к своим, продолжая улыбаться какой-то шутке. — Ладно, — сказала Адель, резко вставая, опрокинув стаканчик с недопитой водой. Ей вдруг стало невыносимо жарко, душно, неуютно под этим случайным взглядом, хотя причин для неловкости не было и быть не могло. — Мне пора на лёд. Ещё увидимся? — Я провожу, — Петя тоже поднялся. — Вечером, после ужина, напиши мне. Если что интересное узнаю — расскажу. — Договорились. Они вышли из столовой, и прохладный миланский воздух — влажный, пахнущий бензином и близкими горами — ударил в лицо, принося облегчение. Адель шла к своему корпусу, лавируя между спортсменами, волонтерами, тренерами, а в голове, назойливо, как заезженная пластинка, крутилось: «Он говорит по-русски. Смотрел мой прокат. Запомнил моё имя. Выговорил правильно. И у него такая улыбка...» Почему-то этот парень в белоснежной толстовке с крупными буквами "USA" не давал ей покоя. Врезался в сознание занозой, которую не вытащить.... Но об этом она не скажет даже Пете. Пока не скажет :)