Где раны становятся силой

С утра сон Мэрилин прервал навязчивый звук будильника. На секунду, пока сознание ещё не успело включиться, она даже обрадовалась новому дню. Но воспоминания вернулись слишком быстро, заставляя Мэри вздрогнуть от понимания, что вчерашние события произошли наяву, а не приснились. Собственное тело казалось чужим. Внизу живота тянуло, словно там находилась десятикилограммовая гиря. Ощущение руки Максима, сжимающей рот и горло, не отпускало, оно будто впечаталось под кожу. Всё болело в тех местах, куда пришлись удары и грубые прикосновения. Мэри осторожно провела рукой под бельём и тут же пожалела об этом, поскольку обычные касания своих интимных мест обернулись жгучей болью. В комнате царил отвратительный запах, который заставил девушку встать, превозмогая все трудности, чтобы открыть окно. Она быстро почистила зубы, расчесалась и, собравшись с силами, вышла на улицу в поисках ближайшей аптеки. Ей нужно было средство экстренной контрацепции и что‑нибудь от боли. Сейчас главной задачей было купить всё необходимое как можно быстрее, чтобы привести себя в порядок и не вызывать лишних вопросов у участников сегодняшних съёмок. Стоя в очереди, Мэрилин решила взять ещё успокоительное и противорвотное, чтобы таблетки ЭК точно усвоились. Как назло, фармацевт узнала сильнейшую ведьму проекта и даже попросила сфотографироваться. Но заметив опустошённый взгляд эстонки на протянутый ей не самый радостный набор разноцветных коробочек, провизор будто сама почувствовала неловкость ситуации и ограничилась просьбой оставить автограф на забытом чеке. Вернувшись в номер, Мэри поняла, что даже после проветривания неприятный запах никуда не исчез. Она попыталась внушить себе, что ей это мерещится, но всё же решила заглянуть в ритуальную сумку. — Фу, чъорт! — Мэри вскрикнула, едва потянув за замочек молнии. Вчера она напрочь забыла поискать холодильник для своих магических инструментов — говяжьих сердец и печени, которых намеревалась принести в жертву на испытании. Жертвоприношения всегда облегчали связь с миром мёртвых, но теперь придётся работать без них. Не то, чтобы духи-посредники отказывались принимать тухлятину, но нормы этики всё же требовали пожалеть обонятельные рецепторы всех участников испытания. Кусок мяса отправился в уличную мусорку и тут же был перехвачен благодарными дворовыми псами. Мэри вернулась в номер и начала приводить себя в порядок перед испытанием. Сборы превратились в механическую последовательность движений: Мэрилин лишь выполняла нужные шаги — приняла таблетки, накрасилась, оделась. Эмоций не было, мыслей тоже, только какой‑то глухой эмоциональный ступор. Коктейль из таблеток только усилил состояние овоща в анабиозе. Собравшись, Мэрилин позвонила ведущему испытания Илье Ларионову и сценаристам Битвы и попросила поставить её первой, сославшись на плохое самочувствие. Ей хотелось поскорее выполнить своё задание, вернуться в отель и дождаться вечернего консилиума, после которого уехать в Москву самостоятельно, не оставаясь до общего выезда. Мысль о том, что придётся ехать с Максимом в одном тесном микроавтобусе, пусть и в окружении других людей, казалась невыносимой. По сценарию Мэрилин должна была проходить испытание последней, но сценаристы пошли ей навстречу и отправили первой. По пути девушке стало легче, препараты сделали своё дело. Боль, как физическая, так и моральная, отошла на второй план. Сознание оставалось затуманенным, всё вокруг воспринималось медленно и как будто издалека, но девушка почувствовала, что у неё появились силы справиться с заданием. Мэрилин провели в обычную квартиру в пятиэтажке и пригласили в гостиную, где за столом её уже ждали ведущий и герои испытания. — Мэрилин, рад приветствовать. Вы вошли — и сразу стало понятно, почему о вас столько говорят. Рыжие волосы, уверенность, энергия! Сегодня особенно интересно посмотреть, что вы покажете, — с улыбкой произнёс Илья. — Здравствуйте, приятно познакомиться, я Мэрилин, — эстонка обратилась не только к Илье, но и к людям, сидящим за столом. За помощью обратилась женщина средних лет с ярким макияжем и суровым русским взглядом. Она напоминала своенравную школьную учительницу. Рядом с ней сидела симпатичная девочка‑подросток лет пятнадцати, напуганная и немного отрешённая. Нетрудно было догадаться, что это мать и дочь. — Я Татьяна, — представилась женщина. — А я Карина, — тонким голоском сказала девочка. — Мэрилин, — начал объяснять ведущий, протягивая ей закрытый чёрный конверт и небольшую тёмную коробочку, — расскажите всё, что сможете о человеке, чья фотография находится в конверте. Мэри выслушала задание и молча приступила к приготовлениям. Она расставила на столе чаши и свечи, рядом аккуратно поставила старинное зеркало в изящной огранке. Поскольку чужая животная плоть для жертвоприношений сгнила самым позорным образом, Мэрилин пришлось использовать собственную кровь. Когда духи‑лоа приняли подношение, воздух в комнате едва заметно дрогнул, словно кто‑то невидимый прошёл рядом. Чёрная бумага на конверте будто напиталась внутренним светом и стала прозрачной — тогда девушка увидела человека на фото и его судьбу. — Это молодая девушка, лет так… девятнадцать — двадцать два, имя как-то типа Ви… Вита, Вика или Ника. Очень похожа на тебя, — Мэрилин указала рукой на Карину. — Она живая. Сто процентов живая, но она очен далеко. Она не болеет, живёт своя жизнь, но у неё слишком сильный обида на мать, то есть на вас. Она мне говорит, что вы её никогда не слушать и не понимать. На лице Татьяны промелькнуло замешательство. Она уже раскрыла рот, собираясь что‑то возразить, но Илья лёгким жестом остановил её, давая понять, что пока надо помолчать. — Эта девушка очень творческий, она любила свою семью, но вы её никогда не понимать. — Мэри продолжила свой рассказ. — Вы всегда делать для неё другая жизн. Она хотела заниматься творчеством, а вы ей навязывать математика, она хотела носить уличный стиль и красить волосы, а вы ей запрещать. Она встретить какого-то мальчика, а вы не разрешать ей видеться, наказывать. Она уехать из-за вас… Она очень просит прощения у Карины и переживать за неё… Бояться, что она останется с вами… Сейчас эта девушка сильно изменить свою внешность, чтобы её не могли найти и узнать. Мэрилин увидела, как сейчас выглядит девушка с фотографии: она перекрасила волосы из шоколадного в ярко‑красный, проколола бровь и крыло носа, увеличила губы. Она сделала это не только затем, чтобы мать не смогла её найти, но и потому, что давно мечтала о таких переменах и наконец позволила себе стать той, кем хочет быть. Мэрилин посчитала правильным уважать этот выбор и не стала давать ориентировок на её нынешнюю внешность. — Татьяна, пожалуйста, расскажите Мэрилин Керро, с чем вы к нам обратились, — тактично попросил Илья. — Моя старшая дочь, Виктория… ей двадцать один год. Она всегда была послушным ребёнком, закончила школу с золотой медалью, училась на третьем курсе на гидроинженера. И вдруг пропала из дома, предварительно забрав документы из университета. Ни записки, ничего. Мы очень переживаем за нашу девочку, — на глазах женщины выступили слёзы, но она быстро смахнула их. — Помогите найти мою дочь! Она не могла уйти от нас. И вы ошиблись: у нас с ней замечательные отношения, она росла в достатке, ей всё покупалось. В голове Мэрилин вспыхнули видения из детства пропавшей девушки: слёзы над домашними заданиями, спортивная секция, вокал, музыкальная школа. Из всего этого Вика возвращалась без сил, а от матери вместо похвалы получала лишь вопросы: «Почему 4, а не 5?» В то время Татьяна переживала развод с мужем и все свои негативные эмоции невольно срывала на старшей дочери. Подростковый период Вики прошёл так же безрадостно. Стоило ей только начать дружить с кем‑то из класса и планировать погулять после школы, как мать требовала сразу садиться за уроки. А после выполнения заданий девочку не отпускали, потому что «уже темно». Когда Вика просила купить модные джинсы с дырками, мать кричала, что «это убожество», и приносила одежду, выбранную по своему вкусу. Даже университет за девушку выбрала Татьяна: «получить серьёзную уважаемую профессию» казалось ей куда важнее мечты дочери стать дизайнером. Мэрилин чувствовала одиночество Вики и отсутствие опоры. Девочка всю жизнь ощущала себя чужой и непонятой. Вместо любви и принятия от матери Вика постоянно сталкивалась с ощущением, что она кому‑то что‑то должна, что её желания и чувства не имеют значения. Со временем девушка начала вести двойную жизнь: для матери сохраняла образ идеальной дочери, а пока та была на работе — общалась с парнями и друзьями, пробовала электронные сигареты и алкоголь, делала арт‑макияжи, перешивала одежду и продолжала жить мечтой стать дизайнером. Когда Вика поняла, что больше не может поддерживать вылизанный образ примерной девочки, она решила всё бросить и уехать в азиатскую часть России, чтобы впервые начать жить для себя. Единственное, что её гложило и не давало спокойно жить, — это мысль о младшей сестрёнке, оставшейся наедине с домашним тираном. Мэри попыталась мягко объяснить это Татьяне, но разговор оказался таким же бессмысленным, как разговор со стеной. Мать пропавшей девушки упорно верила во всё, что угодно — что её ребёнка похитили или убили, что на неё плохо повлияли, что она стала наркоманкой, но только не в то, что она сама являлась причиной всех бед. Оказавшись на месте Вики, любой бы сбежал, и Мэрилин понимала это слишком хорошо. Когда эстонская ведьма перевела взгляд на Карину, сомнений не осталось, что все её видения были правдивы. В тёмных глазах малышки читалось, что она прекрасно понимает, почему сестра покинула дом, и, по правде говоря, сама тайком мечтала найти Вику и уехать к ней после совершеннолетия. Мэрилин поспешила уйти, потому что действие препаратов постепенно ослабевало, а доказывать свою позицию с пеной у рта она не собиралась. Ей было ясно, что Карина хочет поговорить с ней наедине. Ради этого она была готова задержаться. Но когда девочка попросила личный разговор, мать метнула на неё злой запрещающий взгляд, и Карина осталась в комнате. Мэрилин решила, что должна поговорить с девочкой и обязательно найдёт способ это сделать во время консилиума. Пока остальные участники проходили испытание, Мэрилин отправилась в отель. Она знала, что Максима увезли на съёмку, и чувствовала себя временно в безопасности. Девушка снова выпила успокоительные и обезболивающие, поскольку паника подступала всё ближе, а ей нужно было как‑то продержаться до конца сегодняшних съёмок. Препараты приглушили боль, но воспоминания всё равно неустанно всплывали в голове. Чтобы отвлечься, Мэри начала писать друзьям и близким, хватаясь за разговоры как за спасательный круг. Она поговорила по видеосвязи с сестрой Майлин, пообщалась в чате с подругой и даже смогла созвониться с Олегом. Девушка рассказала ему, как прошло испытание, и упомянула Татьяну — ту самую контролирующую абьюзершу. Они с Олегом обсудили её поведение, сойдясь во мнении, что такая опека перешла все границы допустимого. Мэрилин показалось, что ей действительно удалось убедить Олега, будто с ней всё в порядке и прошлой ночью ничего не произошло. Когда все темы с близкими были исчерпаны и разговоры подошли к концу, тишина снова накрыла её, как густой туман. Оставаться наедине со своими мыслями и страхами было невыносимо. Девушка то и дело пыталась найти себе какое‑нибудь занятие, но мысли не фокусировались ни на чём. Паника нарастала с каждой секундой её нахождения в пустой комнате. Мэрилин заставила себя поесть, преодолевая рвотные позывы. От схождения с ума в четырёх стенах Мэри отвлекло сообщение от сценариста: через двадцать минут за ней приедет микроавтобус и отвезёт на консилиум. Она ждала этого с нетерпением, ведь сразу после консилиума наконец сможет уехать из этого отвратительного места, и ей больше не придётся спать на этой ужасной кровати, которая, казалось, впитала в себя следы жестокости и страха и навеки стала проклятой. Но мысль о консилиуме всё равно пугала. Там ей придётся встретиться лицом к лицу с Максимом. Это вызывало дрожь, даже несмотря на то, что рядом будут другие участники, ведущий и вся съёмочная группа. Посмотреть в это отвратительное лицо казалось равносильным самоубийству. Один его взгляд хотелось заменить расстрелом. И вот, наконец, участники консилиума встретились и принялись обсуждать свои видения. Мэри старалась держаться в кадре уверенно, смотрела либо в камеру, либо на Лину, не решаясь даже на секунду перевести взгляд на того, кто уничтожил в ней всё живое. Она поделилась своей версией исчезновения девушки. Лина же увидела, что Вика связалась с плохой компанией, завела отношения с парнем из далёкого города и переехала к нему. Мэрилин подумала, что Лина увидела ситуацию слишком поверхностно, ухватив лишь внешние объяснения. Да, Вика действительно решилась уехать за тридевять земель не в одиночку, но истинной причиной побега была её мать, а не какой-то парень. Максим уверенно рассказывал в камеру свою версию о том, что на девушке лежало проклятье, передавшееся от бабушки по отцовской линии. Из‑за него, по его словам, Вика начала слышать странные голоса, которые звали её бросить всё и искать просветление в лесах Сибири. Пока он с энтузиазмом нёс этот бред, Мэрилин не выдержала и рассмеялась вслух. Тройная дозировка успокоительных всё же творила чудеса. Максим в замешательстве перевёл взгляд с камеры на смеющуюся эстонку. Он ожидал сегодня от Мэрилин любую реакцию — слёзы, злость, страх, раздражение, но только не смех. Консилиум проходил в небольшом лесу, где маленькая Вика когда‑то любила гулять. Мэрилин немного поспорила с Линой на камеру насчёт своих видений. Девушки уважительно отнеслись к версиям друг друга, хотя каждая осталась уверенной в собственной правоте. Татьяна активно поддержала историю Максима о проклятье, ведь она «всегда чувствовала негатив со стороны свекрови». Да уж, у любого адекватного человека был бы к ней негатив. Максим тем временем принялся разводить костёр, чтобы снять эту надуманную порчу с рода Татьяны и поставить на её старшую дочь «оберег на возвращение». Боже, как можно так нагло врать и выдавать желаемое за действительное, лишь бы завоевать высокие баллы от наблюдателей? К счастью, участие Карины не понадобилось для ритуалов старого колдуна‑пердуна. Пока её мать усердно читала «Отче наш» над костром под руководством Левина, Мэрилин тихо взяла девочку за руку и отвела в сторону для личного разговора. Она чувствовала, как Карина хочет что‑то сказать, и сама тоже хотела поддержать её хотя бы словом. — А я увижусь с Викой хоть когда-нибудь? Она не злится на меня? Я так по ней скучаю, — девочка держалась из последних сил, лишь бы не расплакаться. — Да… я видеть, что Вика свяжется с тобой, когда тебе будет семнадцать. Она ни в коем случае не держать зла. Наоборот, она бояться, что ты её не простить, потому что она тебя оставить одну с твоя мама… Твоя мама очень сложный человек, не мне тебе рассказывать, — Мэрилин взяла Карину за руку. — Да, это правда, с ней очень сложно. И хотя меня она контролирует меньше, чем Вику, я еле держусь. Я мечтаю найти сестру и переехать к ней. Честно говоря, я с самого начала, ещё без всяких экстрасенсов, знала, что Вика уехала из‑за мамы… Но я так по ней скучаю, — из глаз Карины покатились слезинки. — Держись, ты очень сильная и красивая, у тебя всё будет, если будешь принимать решения сама, а не идти на поводу у мама. Поступай в другой город, не следовать её желаниям. И помни, ты иметь право выбирать свою жизнь. Это сложно, но ты справиться, ты сильная девочка. У тебя очень светлая судьба, всё в твоей жизни ещё будет, — Мэри успокаивала девочку, словно свою родную сестру, вытирая слёзы с её глаз и убирая каштановые прядки, которые прилипали к блеску на губах, за уши. — И вот, держать… На память о нашей встрече. Пусть оно принести тебе счастье. Мэри сняла со своего пальца тёмное серебряное резное кольцо и протянула его Карине. Для неё этот жест ничего не стоил — она зарабатывала достаточно, чтобы позволить себе хоть сотню таких украшений, а для девочки этот подарок мог стать талисманом на всю жизнь. У малышки действительно засияли глаза, когда в её руках оказался подарок от сильнейшей ведьмы. Карина сразу же примерила кольцо на свой пальчик, но оно оказалось слишком велико, и она продолжила рассматривать его, словно это драгоценное сокровище. — Большое спасибо, Мэрилин, я буду всегда хранить его. Я болею за вас, вы самая лучшая. Я желаю вам победы, счастья и любви, — Карина заключила Мэрилин в крепкие объятия. Заметив краем глаза, что ритуал Левина подходит к концу и Татьяна вот‑вот может обнаружить отсутствие младшей дочери, Мэрилин с Кариной поспешили вернуться на съёмочную площадку. Карина быстро спрятала подаренное колечко в карман своей лёгкой курточки. Девочка впервые за день улыбнулась — внутри неё словно появились силы жить дальше. Она изо всех сил старалась не показывать свою радость на камеру, лишь бы мать не заподозрила, что она общалась с «оклеветавшей» её ясновидящей. Признаться, именно ради таких моментов Мэрилин и пришла на проект. Слава и известность были лишь приятным бонусом по сравнению с тем, что она видела в глазах людей, к которым возвращались силы жить, и они вновь начинали верить в лучшее. Она никогда не понимала, почему сверхспособности достались именно ей, но была безмерно благодарна за это Всевышнему. Мэри часто удивлялась тому, как магические видения меняли отношение людей к ней. Стоило ей однажды помочь кому‑то увидеть правду, как всё, что она говорила после — даже о самых обычных, личных вещах — становилось для людей почти пророчеством. Они верили не только её сверхспособностям, но и её мнению и человеческим словам. И эта доверчивость делала её голос куда весомее, чем любой дар. Эстонская ведьма всегда чувствовала ответственность за каждую свою фразу. Она знала: то, что она скажет героям испытания, она сама забудет через неделю, а они будут помнить всю жизнь. Поэтому Мэрилин старалась быть честной, справедливой и бережной, даже когда правда была тяжёлой. Так произошло и сейчас: Мэрилин поговорила с Кариной не только как экстрасенс, но и как человек, который умеет слушать и чувствовать чужую боль. Она не знала, что значит расти рядом с такой матерью, но слишком хорошо понимала, каково это — жить под контролем того, кто считает, что имеет право решать за тебя. Поэтому Мэри особенно остро чувствовала, как важно услышать хоть раз, что у тебя есть право на собственную жизнь. Эстонка догадывалась, что Татьяна наверняка поставит ей низкие баллы и, скорее всего, заставит Карину занизить оценку тоже. Но это не имело значения. Если она смогла помочь хотя бы одному человеку, если в чьих‑то глазах появлялась надежда, это уже было победой. В моменты помощи людям Мэрилин забывала о себе — о своих неудачах, тревогах и даже о собственном самочувствии. На испытаниях она всегда выкладывалась полностью, и именно это давало ей ощущение нужности. Во время разговора с Кариной Мэрилин тоже перестала думать о себе и о том, что пережила меньше суток назад. Завершив «консилиум», который, по сути, так и не состоялся, Мэрилин предупредила редакторов, что сейчас уедет сама в Москву. Съёмочной группе от этого стало даже проще, и они без лишних вопросов приняли её решение. Забрав вещи из номера, девушка сразу отправилась на местный автовокзал. К счастью, на ближайший рейс ещё оставались нераскупленные билеты. Мэрилин села в автобус и попыталась расслабиться, но, как назло, успокоительные и обезболивающие переставали действовать, и волна боли, вперемешку с паникой, накрыла её снова. Девушка пыталась отвлечься, смотря в окно или слушая музыку, но любой трек — радостный или грустный — не отвлекал, а, наоборот, затягивал её ещё глубже внутрь себя. Мэрилин пыталась хоть как‑то удержаться от усиливающейся тревоги. Она сосредоточила взгляд на шероховатости спинки сиденья спереди, разглядывая каждую выпирающую крупинку. Дедушка, сидевший рядом, заметил её замешательство: — Молодая леди, с вами всё в порядке? Может, воды? — предложил он, протягивая бутылку. — Да, спасибо, — Мэрилин взяла бутылку и сделала глоток. — Укачало немного. Мэри была искренне рада, что пожилой мужчина оказался неравнодушным. Он угостил её ягодами со своего огорода и, будто желая отвлечь девушку, начал рассказывать о своих делах: как в этом году уродилась смородина, как он чинил старую теплицу, и как сосед помогал ему запускать насос для полива. Признаться, Мэрилин было всё равно, о чём он говорит — главное, что рядом звучал живой человеческий голос, а не прокручивались в голове раз за разом события вчерашней ночи. Позже мужчина протянул Мэрилин сборник судоку и карандаш. Обычно она легко справлялась с такими задачками, но сейчас, обессиленная после испытания, морально и физически сломленная, не могла сосредоточиться даже на простой головоломке. Дедушка заметил её затруднение и начал помогать: спокойно объяснял принцип решения, показывал, как находить очевидные клетки, делился простыми приёмами, которые сам когда‑то выучил. Чужой голос отвлекал и помогал чувствовать себя не одной со своей бедой. Ближе к Москве состояние Мэрилин совсем ухудшилось: боль внизу живота усиливалась, а каждая секунда наедине со своими мыслями вызывала настоящий страх и тревогу. Эстонка понимала, что если сейчас вернётся в тишину своей квартиры, то просто сойдёт с ума. Она достала телефон и нашла в переписке адрес Олега, который он однажды случайно упомянул. Головой Мэри понимала, что нельзя вот так заявляться к человеку среди ночи без предупреждения, но страх остаться одной был сильнее. В её состоянии любой знакомый адрес казался соломинкой, за которую можно ухватиться. Выйдя из автобуса, девушка вызвала такси на адрес Олега. Медиум когда‑то упомянул только улицу, номер дома и подъезд — без квартиры. Зайдя в подъезд вместе с жителем дома, Мэрилин столкнулась с новым испытанием: ей предстояло найти нужную дверь. Она собрала остатки сил и попыталась настроиться на энергетику Олега. Нити его следа были слабыми, едва ощутимыми, но Мэрилин всё же упрямо концентрировалась и шла за ними. За чёрной матовой дверью на седьмом этаже энергия Олега отзывалась больше всего, и Мэри нажала на звонок. В тот же момент силы окончательно покинули её: в глазах потемнело, ноги стали ватными.