Почерк адвоката

Саундтрек для Драко: The National – Sorrow Mumford and Sons – White Blank Page Саундтрек для Гермионы: Daughter – Medicine

Знаете, мадам, в письмах мужчины его душа обнажена. Ничто не перевернуто, ничто не искажено, вы видите системы в их элементах, обнаруживаете действия в их мотивах.

Сэмюэл Джонсон

Сначала это была всего лишь вспышка белого — маленький луч света пронзил его глаза между беспорядочно трепещущими веками. Это было ярко и интенсивно, как тот первый луч солнца после изрядного количества огневиски и сна в неудобной позе, и Драко продолжал моргать, пытаясь приспособиться. Его глаза заслезились, когда он понял, что смотрит в потолок с одной глубокой трещиной и несколькими поменьше, подобно скрюченным пальцам расходящимся от большей. Он ничего не чувствовал, его тело казалось подвешенным и пустым, и он подумал, не умер ли. Это определенно было так, хотя в горле до щекотки пересохло, что заставило его усомниться. Он продолжал смотреть на трещину, желая, чтобы чувствительность вернулась. А затем его голова запульсировала, боль билась за веками и подпрыгивала внутри черепа, как бладжер: громкая и неумолимая, как будто боль могла реветь. Он попытался вдохнуть, но легкие ощущались где-то ниже колен, а кадык как кирпич перекрывал горло. Он не мог даже закричать или застонать, и инстинкт сделать что-то, чтобы отреагировать на ураган в голове, был настолько сильным, что Драко подумал: это сведет его с ума, если в ближайшее время ничего не предпринять. Что-то поддалось, и ему удалось наклонить голову набок, издав стон, который казался разорвавшим трахею в клочья. Его глаза привыкли к новой сцене, и она оказалась так непостижима, что он забыл о боли. Он узнал бы ее буйные каштановые кудри где угодно, даже если бы те были заплетены в торопливую косу. Он узнал бы тон ее слегка загорелой кожи и россыпь едва заметных веснушек на носу и щеках, даже если бы ее лицо было наполовину скрыто. И он бы наверняка узнал ее большие карие глаза, даже если бы те были закрыты. Она сидела за столом рядом с его кроватью, полностью одетая и слегка дремавшая, сгорбившись, положив голову на импровизированное гнездо своих рук, и именно тогда он понял, что мертв. Если она сидела в десяти футах от него — значит он мертв. А затем ее глаза распахнулись, и он уставился в них, большие и сияющие, как у лани, великолепные, как и семь лет назад. Семь долгих лет назад. Она посмотрела прямо на него, но потом подняла голову, и это внезапное движение, казалось, вернуло всю боль, обрушившуюся на него ударами тысячи ножей. Он крепко зажмурился, когда тошнота заставила комнату покачнуться, и попытался сосредоточиться на звуках: на отодвигаемом ею стуле, а затем на приближающихся шагах. — Малфой, — сказала она голосом, похожим на сладкое успокоительное или песню. — Малфой, останься со мной. Он попытался, но боль была слишком сильной, и он уже терял сознание, когда ему показалось, что она коснулась его руки.

***

В подвешенном состоянии сна и бодрствования воспоминания фейерверком вспыхнули в его мозгу. Он слышал, как воет в агонии, когда каждое заклинание, которым они стреляли в него, ощущалось огнем в венах, конечностях, голове, повсюду. Он видел их маски и слышал их холодный смех, чуял запах своей крови, чувствовал ее вкус, когда каждый дюйм его тела горел и кровоточил. Проклятие за проклятием просто раздирали его на куски, разрывали изнутри, и он ненавидел себя за крики. За то, что дал им понять, что их действия его убивают. Он вытолкнул себя из воспоминания и сосредоточился на запахе, которому в них не было места: свежий медовый аромат златоцветника. Воспоминания исчезали, когда он цеплялся за знакомый запах, и он чувствовал, как отступает сон, по мере того как он все ближе и ближе подбирался к сознанию. Но потом он почувствовал, как что-то, кто-то коснулся ладони, и его глаза распахнулись, рука метнулась, чтобы схватить изящное запястье. — Ой! — вскрикнул женский голос. Голос, который он знал. Она. Он сосредоточился на ней, крепко держа ее за запястье, заставляя свой разум догнать ее. Это определенно была она — сидела на койке, с большими глазами и пышными волосами, пальцами все еще касалась его руки, и он подумал, что сошел с ума. — Все в порядке, Малфой, — успокаивающе сказала она. — Все в порядке. Сделай вдох. Тогда он понял, как учащенно дышит, но просто не отводил от нее взгляда, не веря, что это на самом деле она говорит с ним. Прикасается к нему. — Все в порядке, — повторила она, явно стараясь не вздрогнуть, когда его хватка усилилась. — Здесь ты в безопасности. Обещаю. Он разжал свои похожие на тиски пальцы, ожидая, что она быстро уберет от него руку, но она этого не сделала. Она просто позволила ему не торопиться. — Ты меня узнаешь? Ему почти хотелось рассмеяться. Конечно, он узнал и пробормотал ее имя, как делал это много раз. — Грейнджер. Кивнув с выражением, которое могло бы быть облегчением, она улыбнулась ему. — Привет, Малфой. Он был уверен, что в этот момент сошел с ума. А может, и нет. Может быть, он бы так и поступил... — Я мертв? — Нет, — сказала она. — Но ты был на грани. Ты провел в коме больше месяца. Тридцать семь дней, если быть точной. Он нахмурился, моргнул и облизнул губы. — Где я нахожусь? — Ты в главном медицинском крыле Ордена, в безопасном доме недалеко от Ипсвича, — объяснила она. — Мы нашли тебя в подземельях поместья Малфоев во время попытки спасти Дина Томаса и Падму Патил. Пожиратели Смерти довольно много чего с тобой сделали. Почти все кости в твоем теле были сломаны. Твоя спина, шея, ноги, руки… это чудо, что ты выжил. Он не понимал. Почему она говорила так, словно он не был Пожирателем Смерти? Зачем она рассказывала ему о местонахождении базы Ордена? Они оба знали, кто он такой. Кем он был. Темная метка на его предплечье и последние семь лет достаточно красноречиво говорили об этом. Он хотел спросить, но сработал инстинкт выживания, и ее присутствие искажало его суждения. Он мог думать лишь о ее словах о том, что почти все его кости были сломаны. Он проверил свое тело, разминая руки, мышцы живота, но на этом все закончилось. — Я не чувствую ног. — Твои ноги… — прошептала она и в задумчивости свела брови. — У меня не хватило Костероста, чтобы залечить все твои кости. Слишком много ушло, чтобы срастить проломленный череп и позвоночник. Мы послали людей за дополнительными припасами и ингредиентами для зелий, но я не уверена, сколько это займет времени. Мне удалось вылечить большинство переломов, но это только временно, ведь все еще остаются осколки, которые я не смогла срастить. Опираться на них всем весом неразумно, но ты сможешь их немного передвинуть. Все кости в коленях были… раздроблены, словно меловая пыль. Они выглядели так, как будто на них обрушили валуны… — На самом деле это была стена, — пробормотал он, и ее взгляд смягчился. — Я не могу понять, как мы нашли тебя живым. — Они сохранили мне жизнь, чтобы я все чувствовал. Все помнил. — Ты все помнишь? Драко настиг момент странности ситуации, и он отпрянул от нее. Его натренированные глаза обежали комнату, анализируя все, что составляло его окружение: четыре белые стены, две двери, шесть больничных коек-носилок, письменный стол, несколько стульев, большой шкаф, она. Он продолжал возвращаться к ней… к ней. Он отругал себя. — Какого черта я вообще здесь делаю? — потребовал он. — Какого черта ты мне помогаешь? — Малфой, успокойся… — Я Пожиратель Смерти, — заявил он, и это оставило горький привкус во рту. — Я гребаный Пожиратель Смерти! Все это чушь собачья! Трюк! Какого черта я должен быть на конспиративной квартире Ордена? Какого черта Ордену вообще понадобилось меня спасать? — Потому что мы знаем, кто ты. Ее слова ошеломили Драко, и он не мог придумать ответа, вопроса или мысли. Он критически оглядел ее черты и подумал, знает ли об этом Орден. Если бы она знала. Нет, они не могли все понять. Он был так осторожен. Было заманчиво просто посмотреть на нее какое-то время и отметить разницу с тем, когда он видел ее в последний раз, но чувство самосохранения отодвинуло эту мысль в сторону. Он только собрался задать вопрос и обвинить, но звук отворяющейся двери прервал его, и вошел Поттер. — Он очнулся? — спросил тот Гермиону, бросив быстрый взгляд на Драко. — Почему ты не пришла за мной? Как долго он в сознании? — Недолго… — Не говори обо мне так, будто меня здесь нет, Поттер! — заорал Драко. — Что, черт возьми, происходит? Какого черта я здесь делаю? — Как у него дела? — спросил Поттер, игнорируя комментарий Драко, который привел его в безмерную ярость. — Раны хорошо заживают? — Кажется, все идет хорошо, но он не сможет передвигать ноги, пока Рон и Невилл не вернутся… — Поттер, клянусь Мерлином, если ты не скажешь, что происходит, я придушу тебя! — Ты собираешься задушить меня, когда не сможешь ходить? — Чтобы свернуть тебе шею, мне нужны только руки. Гарри на мгновение занервничал, опустив взгляд в пол и сдвинув очки на переносицу, как ребенок, но затем его лицо приобрело целеустремленное выражение. — Гермиона, ты не могла бы оставить нас ненадолго, пожалуйста? Выражение, появившееся на ее лице, было блестящим. Это напомнило Драко о том уроке Зелий на шестом курсе — тоже семь лет назад, — когда Поттеру удалось успешно сварить Напиток живой смерти, и она смотрела на Поттера противоречивым взглядом поддержки и подозрения. Именно так она выглядела сейчас, растерянная и нерешительная, но изо всех сил старающаяся скрыть это, как настоящая лучшая подруга. — Ты уверен? — спросила она. — Ты в курсе, я действительно все знаю… — Да, но я просто хочу поговорить с ним наедине. Ее хмурость усилилась, когда она неохотно поднялась со своего места, снова посмотрев на Драко, прежде чем бросила на Гарри острый взгляд. — Отлично. Но только ненадолго, Гарри. Ему нужен отдых. Драко смотрел ей вслед с бо́льшим вниманием, чем это было необходимо, но спохватился и перевел сердитый взгляд на Поттера. — Ну? Я должен снова тебя спрашивать? Гарри вздохнул и полез в карман своей огромной куртки, вытаскивая пачку пергаментов, и Драко мгновенно понял, что это такое. Бросив их на кровать, Гарри сел, а Драко уставился на письма, отказываясь протянуть руку и схватить их, несмотря на зуд в кончиках пальцев. — Это письма, предупреждающие нас о нападениях Пожирателей Смерти, убежищах, собраниях… — Я знаю, что это такое, Поттер. — И мы знаем, что их написал ты, — сказал Гарри. — Вот почему ты здесь. Драко стиснул челюсти, чувствуя себя слишком беззащитным. Да, их написал он. Вероятно, он мог бы пересказать их слово в слово, будь у него достаточно времени. Некоторым было много лет, они были изодраны по краям и помяты, а некоторые были свежими, не старше двенадцати месяцев. Отказываясь встретиться с выжидающим взглядом Поттера, он облизнул зубы, тщательно обдумывая, что следует сказать. По крайней мере, теперь у него был ответ. По крайней мере, он знал, почему Поттер и его шайка беспомощных идиотов решили вытащить его умирающую задницу из подземелий, но он ни за что на свете не мог решить, хорошо ли это. Он испытывал искушение отрицать, но, когда Грейнджер сказала ему, что они знали, кто он такой, у него уже возникло предчувствие, что эта тема всплывет. И разве он на самом деле не ждал этой возможности? Шанс дезертировать и помочь Ордену, как он тайно делал в течение многих лет? И вот такая возможность представилась, но обида и гордость заставляли его сопротивляться, даже если поведение Поттера было расслабленным и любезным. — Когда ты это понял? — Не так давно. Может быть, за пару недель до того, как мы тебя нашли. — Как? — Гермиона рылась в наших старых учебниках по зельям, — медленно объяснил он. — Она нашла мой с четвертого курса. Ты помнишь, как посылал мне маленькие записки, выводя меня из себя? Драко ухмыльнулся. — Да, и что? — Мы нашли одну, спрятанную между страницами, и я кое-что заметил. — Он взял одно из писем и указал на определенное слово. — У тебя необычный способ написания буквы «у». Видишь ли, она как бы изогнута в петлю, завернутую внутрь… — Я прекрасно знаю, как выглядит мой почерк, Поттер. Не тяни. — Ну, я заметил то же самое в письмах. Возможно, твой почерк изменился, но все еще сохранились похожие шаблоны, например, то, как ты расставляешь точки над «i» и перечеркиваешь буквы «t». Сначала я отнесся к этому скептически, но перечитал письма и… Я просто знал. Я пытался связаться с тобой… — Тогда, вероятно, именно так они вычислили меня и пытали до смерти, — прорычал Малфой. — За это стоит выпить. — Мне жаль, — сказал Гарри, и Драко был поражен искренностью в его голосе. — Я старался быть как можно более сдержанным… — Отлично сработало… — Но ты же все-таки посылал их. Это был не вопрос, и Драко прикусил язык. — Отлично. Я их посылал. — Почему? — Ох, даже и не знаю, Поттер, — сказал он холодно. — Я мог бы сказать, что начал посылать их после того, как Волдеморт убил мою мать, а затем пытал моего отца, пока тот не взмолился о смерти… — Но это случилось три года назад, — вмешался Гарри. — Ты же отправлял их в течение пяти лет. — Именно, — ответил он стоическим тоном. — Так что твоя догадка так же хороша, как и моя. Гарри потер губы, явно не зная, что собирается сказать. — Долгое время мы думали, что письма посылает Кормак Маклагген. Драко нахмурился, в равной степени смущённый и обиженный. — Могу вас заверить, что Маклагген крайне преданный Пожиратель Смерти, не говоря уже о том, что он совершенно безумен. И он убил Финнегана на глазах у всех вас. Почему, черт возьми, ты решил, что это был он? Он снова потер губы. — Знаешь, в тот день перед тем, как Кормак убил Симуса, он схватил Гермиону за горло. Он сказал ей… грубые вещи и…  немного потрогал ее. Тогда Джорджу удалось спасти ее, но он сделал то же самое около года назад, когда мы сражались в Кенте. Нет, Драко этого не знал, и он почувствовал, как у него запылали уши, а в мозгу вспыхнула искра, но ему удалось сохранить спокойствие. — Ну, — выдавил он. — И что? — Ну, Кормак был влюблен в Гермиону на шестом курсе. И кажется, он все еще испытывает к ней болезненный интерес… — Ты к чему ведешь, Поттер? Его следующие слова были осторожными, тихими и поспешными: — Ты часто упоминаешь Гермиону в письмах. Драко напрягся всем телом и резко вдохнул через нос, ноздри раздулись, а рот сжался от ярости. Он рассеянно задумался, насколько оскорбленным он выглядел, а затем задался вопросом, не выдал ли он себя. Он почти ощутил искушение поджечь все письма и отрицать все знания, но в них было слишком много от него, слишком много дремлющей части его существа, и он не мог заставить себя уничтожить доказательства этого. — На что, черт возьми, ты намекаешь, Поттер? — выплюнул он. — Ни на что, я просто… — Потому что я, черт, клянусь… — Слушай, — вздохнул Гарри, потянувшись, чтобы схватить горсть писем. — Ты упоминаешь ее более чем в половине из них. Например, вот это: «Вероятно, Грейнджер, сможет разобраться в этом с помощью своего блестящего ума». Или это: «Я уверен, что Грейнджер уже поняла, что они делают…». — Заткнись, Поттер… — И еще: «Грейнджер должна проверить ту библиотеку, которую она, без сомнения…» — Поттер. — Еще одно: «Попытайтесь убедить Грейнджер на этот раз не сражаться…» — Довольно, Поттер! — завопил Драко. — Черт возьми, почему ты просто не можешь заткнуться, когда следует? Что за придурок! Гарри с минуту настороженно смотрел на него, а затем положил письма обратно на койку, прочистив горло. — Ладно. Это было просто наблюдение. — Он замолчал и отвел глаза. — Ты знаешь, я не показывал ей те, в которых указано ее имя, или изменил их, чтобы она не видела. Я знал, что она будет переживать по этому поводу и удивляться… ну, ты же знаешь, какая она… — Мне все равно. — Это было даже близко не похоже на правду. На самом деле он почувствовал облегчение, но Поттер и так знал слишком много. — Верно, — неловко пробормотал Гарри, явно не убежденный. — Хорошо, хорошо… спасибо, что прислал их и помог нам. Я знаю, ты многим рисковал, чтобы… — Да ради Мерлина, — фыркнул он, закатывая глаза. — Я не собираюсь заниматься с тобой этим жалким хаффлпаффским дерьмом. Я понимаю, ты благодарен. Что, черт возьми, будет дальше? — Ну, все зависит только от тебя. Ты можешь либо подождать, пока не исцелишься, и уйти, либо остаться. — Он посмотрел Драко прямо в глаза. — И сражаться за нас. — Так легко? Ни Веритасерума? Никакой легилименции? — Ну, мы провели несколько тестов, пока ты был без сознания, — признался он. — Гермиона решила, что с легилименцией тебе будет не справиться. Она вложила в твой разум мысль о написании писем и извлекла несколько воспоминаний о том, как ты их писал. Мы воспользовались Омутом памяти, изучили их и убедились, что они подлинные… — Вы копались в моей гребаной голове? — прошипел он. — Ты кусок… — Нам нужно было что-то более конкретное, чем мое внутреннее чутье. В любом случае, судя по твоим действиям, ты был на нашей стороне в течение многих лет. Я знаю, что у меня не было бы проблем с этим, и другие тоже пришли бы к такой же мысли. Не похоже, что ты первый Пожиратель Смерти, который дезертировал и присоединился к нам. Ни у кого нет проблем в общении с Тео. Драко задумчиво нахмурился, поигрывая одним из писем между пальцами. Одним из тех, в которых упоминалась Грейнджер. — Послушай, тебе не нужно решать сейчас, — пожал плечами Гарри, вставая. — Ты можешь подождать, пока полностью не исцелишься. Я оставлю тебя, чтобы ты немного отдохнул. — Подожди, Поттер, — позвал он, подождав, пока тот повернется к нему лицом. — Я не хочу, чтобы меня лечила Грейнджер. — Почему нет? — Мне не нужна причина. Думаю, что имею право на просьбу, учитывая, что из-за тебя меня чуть не убили. — Прости, Малфой, но альтернативы нет, — сказал он. — После того, как убили Помфри, Гермиона заняла ее место. Невилл и Сьюзен иногда помогают, но Невилла здесь нет, а Сьюзен недостаточно опытна, чтобы заботиться о тебе. Гермиона — единственный вариант. — Я в это не верю. Я знаю, что Грейнджер участвует с тобой в сражениях. Кто присматривает за медицинским крылом в ее отсутствие? — Гермиона изобрела систему, в которой, если кто-то использует аварийные портключи, чтобы переместиться сюда, у нее срабатывает кольцо, и она возвращается, — объяснил он. — Мы обсуждали возможность ее пребывания здесь, но она нужна мне на поле боя. Возможно, она самая опытная из нас и… ну, ты же знаешь это. Ты был там, когда она убила Беллатрису. Драко вздохнул и помассировал переносицу, чувствуя, как у виска начинает пульсировать головная боль. — Тогда мне просто придется смириться с ее присутствием, не так ли? — Почему ты… — Разговор окончен, Поттер. Можешь уходить. Гарри открыл рот, чтобы ответить, но Драко бросил в его сторону угрожающий взгляд, который произвел желаемый эффект. Казалось, вибрация закрывающейся двери усилила его боль в висках и вызвала приступ головокружения. Он собрал письма, пробежался по строчкам и подсознательно задержался на имени Грейнджер, прежде чем засунуть их под матрас. Когда головная боль начала биться подобно барабанам, он откинулся на подушку и отключился за считанные секунды.

***

Ему снова снились маски и проклятия, и когда мелодичный смех Грейнджер прорезал кошмар, он последовал за ним, как потерянный мальчик, ищущий дом. Теперь он проснулся, но его глаза были закрыты, и Грейнджер снова смеялась где-то справа от него, вероятно, за своим столом. Но над кем она смеялась или с кем, ему еще предстояло выяснить. — Ах, будь осторожна с этим, — сказала она. — Что это? — спросил новый голос. Детский голос. — Это моя палочка. — Можно мне поиграть? — Нет, милая, ты еще слишком мала, чтобы играть с волшебными палочками. Понимаешь? Последовала пауза, а затем: — Пожалуйста, можно мне поиграть? Гермиона снова засмеялась, и искушение подглядеть было слишком велико, чтобы Драко мог его игнорировать. Приоткрыв глаза, он первым заметил ребенка; маленькую рыжеволосую девочку с веснушками, лет трех, одетую в маггловские джинсы и красную майку. Она сидела на коленях у Гермионы, отчаянно пытаясь дотянуться до запрещенного предмета на столе, в то время как Гермиона нежно гладила ее по волосам и пыталась убедить успокоиться, и Драко почувствовал, как что-то разорвалось в груди. Между веснушками, карими глазами и рыжими волосами Драко пришел к самому очевидному выводу, и это было похоже на удар ножом в живот. Гермиона внезапно повернулась, чтобы посмотреть на него, и он снова был захвачен чарующей силой ее глаз, и все, что он мог сделать, это смотреть на нее с натренированным безразличием. Маленькая девочка, казалось, в этот миг заметила его и принялась изучать большими любопытными глазами, прежде чем снова посмотрела на Гермиону. — Он хороший или плохой? Гермиона улыбнулась, не сводя с него глаз. — Мы думаем, что хороший, — сказала она, отвернувшись только тогда, когда раздался стук в дверь. — Давай, Розмари. Это должен быть твой дедушка. Он отведет тебя на завтрак. Малышка нахмурилась, когда Гермиона опустила ее на пол, но все равно затопала на своих маленьких ножках к двери, исчезая из поля зрения Драко, когда Гермиона обменялась быстрым разговором с Артуром Уизли — слишком тихо, чтобы он мог расслышать. Когда она вернулась к столу, он не мог смотреть на нее, вместо этого сосредоточившись на трещине в потолке и удерживая холодное выражение на лице, которое, как он надеялся, не выглядело горьким. — Мы тебя разбудили? — Да, — прохрипел он. — Твой ребенок шумный, Грейнджер. — Мой?.. О, я не мать Розмари. Драко бросил на нее растерянный взгляд, подавляя выражение облегчения, которое угрожало украсить его черты. — Она не твоя? — Нет, она дочь Лаванды и Рона, — ответила она, как будто это было очевидно. — Разве это не заметно? Она точная копия Лаванды. — У Уизли ребенок с трепливой Браун? В Хогвартсе она была раздражающей сукой. — Да, ну… Многие изменились со времен Хогвартса, — прокомментировала она проницательным тоном, и он не пропустил ее понимающий взгляд. — На самом деле Лаванда очень успокоилась. Три года назад у них родилась Розмари. Она моя крестница. Он бы выдохнул, если бы она не была так близко. — Как раз то, что нужно миру. Еще один Уизли. — О, молчи, она прелестна. И умна. — Очень сомневаюсь в этом, учитывая ее происхождение… — Я отказываюсь быть втянутой в спор о моих друзьях, — прервала она спокойным тоном, открыла блокнот и повертела перо между пальцами. — Итак, как ты себя чувствуешь? Не было головокружения? Тошноты? Нечеткого зрения? Точечной боли? — Нет… — И даже не думай лгать. Ты должен сказать, есть ли у тебя какие-либо симптомы. Мы точно не знаем, какие проклятия были применены к тебе. Нахмурив брови и напрягая шею, чтобы она не хрустнула, он проворчал: — Головные боли и головокружение. — Вероятно, дело в сотрясении мозга, но все же я проведу некоторые анализы, — сказала она, делая несколько заметок. Выдвинув ящик стола, она немного порылась в нем, а затем повернулась к Драко, протягивая что-то на ладони. — А пока мне нужно, чтобы ты взял это. Он критически осмотрел два маленьких белых круглых предмета на ее ладони. — Что это, черт возьми, такое? — Это антибиотики. Маггловская медицина. Они помогают бороться с инфекцией. На самом деле это просто мера предосторожности, но я бы хотела, чтобы ты принимал их два-три раза в день, пока я не буду уверена. — Маггловская медицина? — Я знаю, что ты не поклонник ничего маггловского, но, как ты знаешь, зелий и других магических средств не хватает, — сказала она, сунув лекарство ему в руку, а затем протянула бутылку воды. — Уверяю, это безопасно. Он заколебался, его глаза задержались на ее лице на долгое мгновение, прежде чем он проглотил таблетки, не выпив ни глотка воды. — Довольна? — Да, — кивнула она. — Знаешь, а ты весьма сговорчив. Гораздо более доверчив, чем я ожидала. — Я тебе не доверяю, — быстро возразил он. Возможно, слишком быстро. — Ты просто неспособна быть нечестной, Грейнджер. Даже если бы ложь каким-то образом смогла сформироваться у тебя во рту, твое тело выдало бы тебя. Ты слишком… хороша для этого. Она надулась, как будто он обидел ее. — Я вполне способна солгать, спасибо… — Нет, ты не… — И твое предположение, что я слишком хороша для лжи, нелогично. — В ее глазах словно сгустилась тьма, и она уставилась в пол. — Я убивала людей. Как это может сделать меня слишком хорошей? — Ты сделала это по необходимости, — ответил он. — Мы все убивали, Грейнджер. — Это не мешает убийствам пятнать тебя… твою душу. — Она замолчала и покачала головой, и ему показалось, что она выглядела пристыженной, когда снова посмотрела на него. — Неважно, как сильно я ненавидела Беллатрису, я все равно преждевременно оборвала чью-то жизнь. Он небрежно пожал плечами. — Кто-то должен был. — Неужели ты совсем на меня не обижен? Она была твоей тетей. — Только по крови. Ее брови удивленно приподнялись. — Кровь всегда казалась тебе важным фактором. — Да, ну, все так, как ты сказала, — медленно проговорил он, убедившись, что она смотрит прямо на него, прежде чем продолжить: — Многие люди изменились со времен Хогвартса. Она долго не моргала, но, когда это сделала, воздух в комнате стал тяжелее, почти удушливым. Она издала тихий звук, что-то среднее между вздохом и кашлем, когда отвела глаза, а затем вернулась к строчкам в своем блокноте, со своим всегда методичным выражением лица. — Хорошо, мне нужно задать тебе несколько вопросов, — пробормотала она. — У тебя есть какая-нибудь наследственная болезнь, о которой мне следует знать? — Нет. — Ты принимал какие-нибудь лекарства или целебные зелья? — Нет. — Есть аллергии? — На Уизли, — ухмыльнулся он. — И не хмурься так, у меня и правда от них сыпь. — Ну, тебе лучше к этому привыкнуть, — коротко сказала она, глядя в сторону. — Ты будешь делить эту комнату с одним из них. Он проследил за ее взглядом и впервые заметил, что на одной из кроватей лежала женщина, а на подушке виднелась прядь рыжих волос. Со стоном ноющих мышц он приподнялся, чтобы сесть и лучше видеть, и мгновенно узнал лежащую без сознания женщину. — Это… — Молли, — закончила она за него. — Да, Молли Уизли. — Что она здесь делает? — Пять месяцев назад ее поразило проклятием, когда мы сражались в Бромсгроуве, — тихо объяснила она. — Это… м-м… проклятие в основном сжигает до смерти изнутри; ее внутренние органы медленно разрушаются. Я ввела ее в искусственную кому, чтобы она не чувствовала боли. — Ты не можешь найти контрзаклятие? — Я даже не могу найти никаких упоминаний о самом проклятии. Оно невосприимчиво ко всем методам лечения, которые я пробовала, и оно просто… съедает ее заживо. Иногда она просыпается, и ее крики… Я никогда не слышала ничего подобного. Словно ее разрывают на части. Драко щелкнул языком по небу. — Не будет ли милосерднее избавить ее от страданий? Он думал, что она придет в ужас от его предложения, но она просто пожала плечами. — Я все еще надеюсь, что смогу найти какое-нибудь лечение, — призналась она, и ее голос звучал так грустно. — А если я этого не сделаю… что ж, она умирает. — Все мы умираем, Грейнджер. Гермиона оглянулась на него, ее глаза были полузакрыты и встревожены, но с глубоким вздохом она вернулась в нормальное состояние, отложив блокнот и перо, прежде чем подняться на ноги. — Ты, должно быть, голоден, — сказала она. — Я пойду принесу тебе немного еды. Он наблюдал за ней, пока она не исчезла за дверью, а затем полез под матрас, вытащил одно из писем, чтобы прочитать слова, которые написал больше года назад. «Не берите с собой Грейнджер, если планируете забрать заключенных из подземелий Крэбба. Она будет слишком взволнована тем, что там увидит». Он взглянул на свой почерк и понял, как сильно ошибся. Грейнджер была так же сломлена, как и все остальные.

***

Тринадцать однообразных дней спустя Драко успел разобрался в распорядке Грейнджер. Когда он просыпался, она всегда была рядом, наготове со своим маггловским лекарством и несколькими вопросами, чтобы определить его состояние, время от времени инструктируя его выпить зелье. Затем она приносила ему еду, садилась рядом с кроватью Молли и просто погружалась в книги и бумаги, отчаянно листая страницы, делая заметки и порой накладывая на нее заклинание. Она исчезала, приносила ему обед, возвращалась на свое место, а затем снова делала то же самое, принося ему ужин. Она свела разговоры с ним к минимуму, не из принципиальности или грубости, а просто потому, что была настолько сосредоточена на том, чтобы делать то, что могла. Он всегда засыпал, когда она все еще сидела в кресле, а когда он просыпался, она повторяла все снова. Был уже поздний вечер, и еще один день безделья и тишины начинал действовать ему на нервы. Сегодня он чувствовал себя немного не в своей тарелке: слишком тепло, чтобы чувствовать себя комфортно, он был почти вялым. Он наблюдал за Грейнджер в кресле, бормочущей себе под нос, пока листала книги и постукивала пером по подбородку. — Ты когда-нибудь спишь? Она не подняла глаз. — Конечно, я сплю. — Никогда не видел тебя спящей. — Я сплю там, — сказала она, кивая головой на вторую дверь в комнате. Ту, которую он даже никогда не видел, чтобы она открывала. — Мне нравится оставаться рядом на случай, если что-нибудь случится. Он взволнованно выдохнул. — Грейнджер, скука в этом месте сведет меня с ума. — Как насчет книги? — Нет, мне не нужна гребаная книга, — огрызнулся он, съежившись, когда головная боль практически пронзила его между глаз. — Черт. Грейнджер, у тебя есть какое-нибудь Обезболивающее зелье или что-то в этом роде? — Ты в порядке? Он крепко зажмурился. — Головная боль. Он услышал, как она пошевелилась, и когда открыл глаза, она оказалась рядом с нежным выражением беспокойства на лице, разглядывая его так, что ему стало не по себе. Напевая от раздумий, она протянула руку, и он отпрянул, прежде чем она успела прикоснуться к нему. — Какого черта ты… — Не дергайся, — прошептала она. — Я просто хочу проверить твою температуру. Он сжал челюсти, но не отстранился, когда она попыталась снова. Она прижала ладонь к его лбу, и та оказалась освежающе прохладной, а ее кожа такой нежной, больше похожей на лепестки, чем на кончики пальцев. Ему хотелось снова закрыть глаза, но он сопротивлялся, даже когда ее рука опустилась, чтобы коснуться тыльной стороной пальцев его щеки, а затем другой. — Ты довольно горячий. Он дерзко ухмыльнулся, не в силах проигнорировать такую заманчивую возможность. — Как мило, что ты заметила, Грейнджер, — прокомментировал он и был более чем немного удивлен, когда она закатила свои полунасмешливые глаза и улыбнулась в ответ. — Прозвучало жалко, Малфой. На самом деле, почти неловко. — Такой возможности нельзя было сопротивляться. — Вот уж уверена, — сказала она. —Хотя ты скорее теплый. Не думаю, что у тебя жар. Возможно, просто твое тело привыкает к различным зельям в организме, но я возьму анализ крови, на всякий случай. — Анализ крови? — Не волнуйся, я не собираюсь отнимать у тебя несколько пинт или больше, — заверила она, доставая палочку из кармана. — Всего несколько капель. Она снова потянулась к Малфою и задрала рукав его джемпера, прежде чем он успел остановить ее от обнажения Темной метки. Они оба замерли, и между ними словно возник барьер, щит, который подчеркивал их различия и напоминал ему, насколько она отлична от него. Ему не понравилось, что она на это смотрит. Ему было противно, что она когда-либо находилась так близко к клейму на его коже, к его жизни, и он ожидал, что она отвернется, но она этого не сделала. — Ты сожалеешь об этом? — спросила она. Он подумал солгать. Даже изобрел идеальную ложь, готовый сохранить хоть какое-то достоинство, но, может быть, в нем просто не осталось места для нечестности, или, возможно, он решил, что она заслуживает правды. — Она похожа на любой другой мой шрам, — пробормотал он. — Она здесь, чтобы напомнить мне о чем-то, что пошло не так. Она колебалась, покусывая нижнюю губу. — Я работала над контрзаклятием и для этого. Тео пришел ко мне по этому вопросу пару лет назад, и думаю, что я довольно близка к решению. Драко кивнул, не зная, что на это ответить. Он позволил ей применить тихий Диффиндо, который сделал разрез длиной в сантиметр чуть ниже Темной метки, но он едва почувствовал щипок. Она сжала кожу с обеих сторон пореза, чтобы собрать во флакон немного крови, прежде чем быстро запечатать рану. Повернулась к столу и приступила к тому, что бы, черт возьми, ни планировала сделать. Там, где его касались ее пальцы, ощущалось легкое покалывание, и он задался вопросом, было ли дело в заклинании, или он просто настолько отвык от тепла чужого тела, что оно ощущалось столь… ярко. Затем он задался вопросом, было ли дело именно в ней. Ней и тепле ее тела. — Как так получилось, что я никогда не видел, как ты ложишься спать? — спросил он. — Если это вообще твоя спальня. — Я жду, пока ты заснешь, прежде чем лечь самой. — Почему? — Не знаю, — нахмурилась она. — Я думаю, мне просто нравится знать, что ты уснул. Его брови удивленно сошлись на переносице. — Значит, если бы я не спал всю ночь, ты бы тоже не спала? — Или так, или я бы вырубила тебя зельем или чем-то еще. Вероятно, последнее. — Ну, я всегда могу проверить эту теорию. Она вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Если считаешь должным.

***

Он пытался. Он пытался до такой степени, что заболели веки, но где-то около трех часов ночи его убаюкал звук напеваемой ею песни, которой он не знал. Его тело все еще восстанавливалось, и семь лет бессонных ночей давали о себе знать теперь, когда он мог закрыть глаза без малейшей дозы паранойи. В последний раз он чувствовал себя в относительной безопасности еще на пятом курсе, до того, как все начало рушиться вокруг него и рушиться у него под ногами, и его тело, казалось, стремилось украсть любую возможность провалиться в сон. Поэтому, когда пронзительный и ужасающий крик разбудил его всего через час после того, как он заснул, ему потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. К тому времени, как его глаза привыкли к темноте, Гермиона выбежала из своей спальни, спотыкаясь о собственные ноги в мешковатой пижаме и с палочкой в руке. Когда она зажгла несколько свечей и осветила комнату, она не смотрела на него, ее внимание было полностью сосредоточено на Молли Уизли, которая кричала и металась на своей койке. — Молли! — крикнула она сквозь шум, наклоняясь над кроватью и пытаясь схватить бьющуюся в припадке женщину. — Молли, все в порядке! Это я! Молли, посмотри на меня! Драко молча наблюдал, как Гермионе удалось схватить Молли за руки, прижав их к бокам, а затем она осторожно опустилась на кровать. — Это я, Молли! Это Гермиона! — отчаянно пыталась она. — Все в порядке, все в порядке. Крики медленно перешли в жалкие всхлипы и хныканье, и Гермиона отпустила Молли, начала успокаивающе гладить ее по волосам и лбу, пока Молли дрожала так сильно, что кровать, казалось, проползла несколько дюймов по полу. — Я знаю, что это больно, — сказала Гермиона. — Знаю, что это так, но все в порядке. Все в порядке. Но затем Молли снова начала кричать и пытаться вырваться, и Гермиона осторожно подняла палочку, прижала к ее виску, и пробормотала: — Сопорус [1]. А потом все стихло, стало так тихо, что у Драко зазвенело в ушах. Тело Молли обмякло, и эхо ее последнего крика растаяло. Он затаил дыхание, изучая Гермиону, пока та устраивала спящую Уизли в более удобное положение, прежде чем уронила голову на руки. Он слышал ее приглушенный плач и видел, как содрогаются ее плечи, и в его груди зародилось чувство, которое он не мог определить. — Грейнджер...? Она вскинула голову, но не пыталась скрыть слезы, просто смотрела на него через всю комнату с душераздирающей беспомощностью в глазах, которой он никогда раньше не видел. Она всегда была такой сдержанной, такой рассудительной, и он подумал, что если она сломается, то ни у кого из них не будет надежды. — Она была мне как мать, — выдавила она. — После того, как я отослала своих родителей, она была рядом. Она пела мне перед сном, если я плакала, читала глупые истории, когда я слишком скучала по маме и папе. Он не отвечал, просто слушал. — Я пытаюсь, — прошептала она. — Я так стараюсь помочь ей, но проигрываю. Не знаю, что могу сделать. И я так устала. Тогда он почувствовал себя виноватым за то, что заставил ее засиживаться допоздна, чувство вины было ему хорошо знакомо. Тогда она вскочила на ноги, смахнула слезы и разгладила складки на пижаме, прежде чем направилась к нему, почти в состоянии транса. — Мне очень жаль, — сказала она, присаживаясь на его кровать. — Мне жаль. — У тебя нет причин сожалеть, — ответил он. — Может, хочешь снотворное? Я… м-м, я почти уверена, что у меня есть немного… — Тебе стоит его выпить. Она покачала головой. — Нет, мне нужно рано встать… — Грейнджер, тебе явно нужно немного отдохнуть… — Можно я посплю здесь? — она спросила. — С тобой? Глаза Драко расширились. Ему стало интересно, не думает ли она, что видит сон, и, судя по ее остекленевшему взгляду, это было вполне вероятно, но он все равно кивнул, спрашивая себя, может, на самом деле это ему снится. — Я не люблю спать одна, — пробормотала Гермиона. — В этой комнате слишком холодно. Очевидно, кивка было недостаточно, поэтому он снова лег на кровать, повернувшись на бок, чтобы освободить для нее место. Она посидела мгновение на крае, и как раз в тот момент, когда он решил, что она передумала, опустилась на матрас и нырнула под одеяло спиной к нему. Кровать была такой маленькой, что их тела не могли не соприкасаться, и ему пришлось сдержаться, чтобы не придвинуться к ней еще ближе, возможно, даже обнять за талию. — Ты такой теплый, — пробормотала она. — Я всегда представляла тебя холодным. А затем, несколько секунд спустя, Гермиона глубоко задышала во сне, и искушение прикоснуться к ней преследовало Драко, пока он сам не заснул.

***

Когда он проснулся на следующий день, то оказался один, и взгляд на часы сказал, что уже было после полудня. Гермиона вернулась в свое кресло, зарывшись в книги, и он провел лучшую половину дня, задаваясь вопросом, произошло ли это вообще.

***

— Что? — Я говорю, Грейнджер, проверь свои учебники истории. Восстание гоблинов в 1772 году было прикрытием, чтобы Министерство могло «потерять» деньги, которые были должны шведскому Министерству, чтобы ничего не пришлось возвращать. — Это нелепо. — О, правда? Тогда почему мы чуть не вступили в войну со Швецией в 1774 году? — Потому что они незаконно удерживали большинство наших валлийских зеленых драконов. Они, по сути, украли большое количество нашей популяции драконов, потому что их норвежские риджбеки не размножались. — Нет, это то, во что Министерство хотело, чтобы общественность поверила. Честно говоря, Грейнджер, ты никогда не слышала о пропаганде? — Конечно, я… — Министерство было слишком скупым, чтобы вернуть деньги, которые задолжало, и когда Швеция пригрозила войной, они придумали эту историю о драконах, чтобы общественность все еще верила в них. Все можно найти, если знаешь, где искать. — Что за чушь собачья. Честно говоря, Драко, я никогда не считала тебя сторонником теории заговора. Он закрыл рот. Это был не первый раз, когда она называла его по имени, возможно, десятый или одиннадцатый, но это по-прежнему ошеломляло его. Он провел здесь почти месяц (ну, на самом деле два, даже если и был в сознании только один), и после той ночи, когда она спала в его постели, дни проходили немного иначе. Она все еще проводила часы, спрятав голову за книгой, но они больше разговаривали, обычно погруженные в безобидные споры, как сейчас, и, черт возьми, он наслаждался ими. Он забыл, какой стимулирующей может быть дискуссия, и Грейнджер была идеальным человеком, чтобы развлечь его своим острым умом и энциклопедическими знаниями. — Если бы я был сторонником теории заговора, то мог бы прокомментировать тот факт, настолько много времени требуется Уизли и Лонгботтому, чтобы найти ингредиенты зелья. Она нахмурилась. — Я предупреждала, что это займет некоторое время. Вероятно, им пришлось отправиться в Шотландию, может быть, даже в Ирландию, чтобы найти необходимое. — Сколько прошло, два месяца? — Я знаю, что тебе не терпится, Драко, — вздохнула она, — но уверена, мальчики делают все возможное, чтобы найти то, что тебе нужно. Постарайся проявить терпение. Он закатил глаза, но ничего не ответил, а когда снова посмотрел на нее, заметил ее встревоженный взгляд и закушенную нижнюю губу. — В чем дело? — Почему ты сказал Гарри, что не хочешь, чтобы я отвечала за твое лечение? — спросила она. — Дело… в моей крови… — Нет, — перебил он, напомнив себе врезать Поттеру за неспособность держать рот на замке. — Я думаю, что из писем чертовски очевидно, что с тех пор я перестал верить в эту чушь… Ну, уже какое-то время. — Он сделал паузу и сжал кулаки. — Я упоминал об этом хоть раз с тех пор, как я здесь? Или давал тебе какие-либо намеки на то, что это проблема? — Нет, так зачем ты сказал это Гарри? Он быстро соображал. — Вопрос был только в твоей компетентности. Я знаю, что ты не обученный Целитель… — И почему ты послал нам письма? — выпалила она. — В смысле, что-то или… кто-то, должно быть, стал катализатором. Его мышцы напряглись, а глаза сузились. Черт, она знала. Это было написано на ее прекрасном лице, когда она выжидающе наклонила голову, изучая его сквозь опущенные ресницы. Вероятно, она прочитала их и отметила бесчисленное количество раз, когда он писал ее имя. Щель между его матрасом и каркасом кровати вряд ли была гениальным укрытием. А может, и нет. Возможно, ей просто было искренне любопытно, что было бы типично для ее характера. Может быть, это была просто еще одна причина для его паранойи. — Я написал их, потому что ненавижу Волдеморта и хочу, чтобы он умер, даже если это означает, что я встану на сторону Святого Поттера и его фанатов. — Это не было ложью, он просто избегал сути ее вопроса. — Вот почему я написал эти письма. Гермиона кивнула, отводя глаза. — Знаешь, я размышляла… то есть я помню… «Скажи это. Семь лет назад». Конечно, она помнила. Почему бы и нет? Она была там. Была прямо там. Тот инцидент семь лет назад был слоном, сидящим в комнате с тех пор, как он проснулся здесь и увидел ее, и они оба проигнорировали это, потому что поднятие этого вопроса означало бы… что-то. — Что? — настаивал он. — Что ты помнишь? Это было чудо, что ее губа не закровоточила. — Ничего, — сказала она. — Ничего. Пойду приготовлю тебе что-нибудь на ужин. И она поспешила удалиться из комнаты, прежде чем он смог по-настоящему определить, было ли то, что только что произошло, чем-то значительным. В течение следующих девяти дней она больше не возвращалась к этой теме, как и он, и слон в комнате просто сидел и пялился на них.

***

Так странно: как ты можешь держать глаза закрытыми, но знать, что за тобой кто-то наблюдает. Это было то непонятное ощущение, которое взволновало Драко, и когда его веки затрепетали и открылись, он посмотрел на Гермиону. Она сидела рядом, примостившись на кровати, и одна половина ее лица сияла в золотом свете свечи на столе, и по темно-синей темноте, окутавшей комнату, он догадался, что было около пяти или шести утра. Несмотря на свое полусонное, ошеломленное состояние, он мгновенно понял, что что-то не так: ее плечи были опущены, дыхание прерывистое, и когда он присмотрелся немного ближе, то увидел стекающие по ее щекам слезы. Одна упала ему на костяшки пальцев, и это потрясло его до глубины души. — Грейнджер? — произнес он хриплым ото сна голосом. — Грейнджер, в чем дело? — Мы потеряли Молли несколько часов назад, — пробормотала она. — Она ушла. Нахмурившись, он посмотрел в сторону кровати Молли, обнаружив, что та пуста, застелена, как будто там никогда никого не было. — Ли и Чарли забрали ее, чтобы подготовить к погребению, — сказала она, с трудом сглотнув. — Я… к тому моменту, когда я вообще заметила, она уже была холодной. Как я могла не заметить? Я думала, что у меня еще оставалось время, чтобы помочь, но… Голос прервал всхлип, и она склонила голову, когда ее черты исказились от эмоций. Она выглядела совершенно смущенной, потерянной, и он не мог этого вынести. Он протянул руку, обхватил ее лицо ладонью и провел большим пальцем по скуле, стирая влажные дорожки слез. К его удивлению, она не отстранилась, только немного напряглась и уставилась на него своими широко раскрытыми и блестящими глазами. — Не плачь, Грейнджер, — сказал он, поднимая вторую руку, чтобы коснуться другой стороны ее лица. — Тебе не идет. Ее ресницы задрожали, и она судорожно вздохнула. — Драко, — неуверенно начала она, — ты когда-нибудь думал… ты когда-нибудь думал о том, когда мы были на шестом курсе, и… — Каждый день. «Каждый. Чертов. День». — Я тоже. Он был ошеломлен. Полностью и совершенно ошеломлен. Он мог только наблюдать, как она облизнула губы одним быстрым движением языка, а затем именно она — определенно она — наклонилась вперед, колеблясь всего мгновение, и поцеловала его. Ее губы были такими мягкими, податливыми, робкими, и он, запустив ладони в ее волосы, запутался пальцами в кудрях, притянул Гермиону чуть ближе. Он сильнее прижал свои губы к ее, чтобы сделать поцелуй более решительным, более крепким, обхватил ее припухшую нижнюю губу и ощутил, как ее рука сжимает его предплечье, а ногти — впиваются в Темную метку, а затем она втянула воздух и их языки скользили по зубам и губам друг друга. Этот поцелуй не был быстрым или страстным, скорее — отчаянным и хрупким, настолько, что от него болело сердце и немело тело. Она отстранилась, вздохнула и прижалась лбом к его лбу, ногтями все еще впиваясь в его предплечье. — Могу я поспать здесь, пожалуйста? Он кивнул и подвинулся к краю кровати, как и раньше, но на этот раз, опустившись на матрас, она повернулась к нему лицом. И снова он подумал, не следует ли ему обнять ее, но она приняла решение за него, взяв его за руку и положив себе на талию. Поэтому он притянул ее ближе, уперся подбородком в ее макушку и почувствовал, как она положила ладонь ему на грудь. Напротив сердца.

***

Когда он проснулся, то понял, что уже перевалило за полдень. Солнце успело прогреть комнату. Место рядом с ним все еще было теплым, но Гермиона сидела к нему спиной, возясь с чем-то на коленях, и он вытянул шею, чтобы рассмотреть. Кровать заскрипела от его движений, и она вздрогнула, бросив взгляд на него через плечо, а затем медленно подняла руку, держа его письма. Он отвел глаза и сжал челюсти, чувствуя себя униженным. Ну, вот и все. Теперь она знала; знала, что она была катализатором. Она сжимала в руке его душу, нацарапанную на старом пергаменте, и все было слишком красноречиво. Без сомнения, она читала свое имя снова, и снова, и снова. Снова и снова, и он чувствовал себя совершенно беззащитным. — Знаешь, — сказала она, — раньше я называла тебя анонимным адвокатом. И всегда считала, что у тебя красивый почерк. Он не смотрел на нее. — Я… эм… предполагаю, что Гарри показал мне не все письма. Некоторые из них я не видела… — Выкладывай, Грейнджер, — огрызнулся он. — Просто скажи это. Она прикусила губу — конечно, прикусила — и склонила голову. — Ты пишешь в них обо мне. — Да. — …Совсем немного. — Да. Она замолчала, слегка покраснев. — А… ты… — Да. Он закрыл глаза и подумал, не следовало ли ему подождать, пока она закончит, но это было неуместно. Она бы спросила, был ли он увлечен ею, одержим ею, влюблен в нее, и ответом в любом случае было «да». В любом случае, все эти чувства одинаковые, все нездоровые и истощающие рассудок, когда безответны. Любовь — это не более чем чистое слово для обозначения одержимости, чтобы успокоить идеалистических романтиков всего мира, но она все равно обескровливает. Делает уязвимым. Разрушает. Гермиона слишком долго молчала, но Драко не был готов взглянуть на нее, а потом почувствовал ее пальцы на своем подбородке, нежно притягивающие его лицо ближе, и открыл глаза. — Я думаю, что ты самый храбрый человек, которого я знаю. Он фыркнул, попытался отдернуть голову, но она остановила его. — Нет, послушай, — сказала она. — Это легко для нас, кто родился на правильной стороне. Нам повезло, что нас воспитали так, чтобы мы знали, что есть хорошо. Людям, которые были воспитаны не на той стороне, гораздо труднее принять то, что правильно, бороться против всего, что им говорили с младенчества. Чтобы отделить себя от всего, что ты знал. Он хотел снова ее поцеловать. — Я всегда знала, что ты сможешь это сделать, — продолжила она. — С того момента на шестом курсе я знала, что ты будешь бороться. Даже если бы ты не взял меня за руку. Он закрыл глаза. Он прекрасно понимал, о чем она говорит. Иногда он мечтал об этом, вспоминал, как ее рука была протянута, парила перед ним, настойчиво предложенная ему. Но, конечно, он этого не сделал, и ему стало интересно, не в тот ли момент все пошло не так… или же как надо? Почему он не убил Дамблдора. Почему он начал сомневаться в своих предубеждениях по отношению к магглорожденным. Когда он решил, что внесет свой вклад в гибель Волдеморта. И все потому, что он не ухватился за ее ладонь. Так много всего было бы иначе… — Предложи мне свою руку сейчас. Ее улыбка стала поникшей, но опять же, именно она инициировала поцелуй, и это было смелым. Он был из тех, которые наполняют саднящим ощущением. Его руки снова очутились в ее волосах, притягивали к нему. Он сминал ее губы так сильно, что вызывало легкую боль. Он потянул ее за нижнюю губу, его зубы коснулись рельефных вмятинок, оставшихся там после её привычного закусывания внутренней стороны губы в моменты размышлений, и она вздохнула, застонала и придвинулась ближе к нему. Руками он опустился к ее бедрам, притягивая к себе на колени, и на мгновение подумал, что перешел черту, но она не сопротивлялась, а оседлала его бедра. Он сел, обняв ее за талию, а она обвила руками его шею, ни разу не прервав поцелуй.  И как долго он думал о том, чтобы сделать это с ней? Воображал это. Фантазировал об этом. Жаждал этого. И она действительно была здесь, целовала его, ногтями царапала кожу его головы и плечи. Она, должно быть, почувствовала, что он уже был тверд. Он же прижимался к ее внутренней стороне бедра, ради Мерлина! Она дернула его за край футболки. Да, она определенно это сделала. Черт. Потянула ее вверх, пальцами скользнув по ребрам, и он не смог подавить пробежавшую по позвоночнику дрожь. После того, как она отбросила его футболку в сторону, ее ладони оказались на его груди, ключицах, сжимали его плечи, руки, все до чего могли дотянуться. Их дыхание теперь было таким частым, что поцелуй превратился в неловкое соприкосновение губ, неистовое и горячее. Ему не терпелось снять с нее пижаму, но он колебался, задаваясь вопросом, не слишком ли он увлекся сюрреалистичной перспективой того, к чему это приведет. Он был так захвачен ее темпом, ее вкусом, ее вздохами, ею самой, только ею, ею. Он отстранился всего на дюйм, так что их носы соприкоснулись, и открыл глаза, чтобы найти ее широко раскрытыми, остекленевшими и любопытными. — Ты уверена? — спросил он. Уточнения вряд ли были необходимы. — Абсолютно. Она потянулась к его рукам, направила их к низу своего свободного топа и помогла стянуть через голову. Теперь его сердце бешено колотилось в груди, и когда ее кофейного цвета кудри рассыпались по плечам, он подумал, что она была восхитительна, намного более ошеломляющая, чем те образы, которые рождались у него в голове. Теперь, когда это было сделано, он чувствовал себя неудержимым. Он подарил ей один медленный, обжигающий поцелуй, прежде чем переместил губы на ее шею и грудь, и почувствовал вибрацию ее стона на своем языке. Она ерзала у него на коленях, вырываясь из пижамных штанов и нижнего белья, и ее движения делали его только тверже. Он знал, что ему следует успокоиться — смесь предвкушения и страстного желания делала его слишком нетерпеливым, но он хотел, чтобы это продолжалось. Нужно было, чтобы это продолжалось. Будь он проклят, если взорвется слишком рано, когда ждал этого семь гребаных лет. Он опустил руки между ее ног, провел тыльной стороной пальцев вверх по коже внутренней части бедер, а затем к ее промежности. Она была влажной и совершенной, и он провел большим пальцем вперед и назад, вперед и назад, сначала медленно, а затем быстрыми, чувствительными круговыми движениями. Она издала тихий скулящий звук у его уха, и он просунул два пальца внутрь нее, согнул их, пока не нашел нужное место, и надавил на него снова и снова, пока ее дыхание не стало рваным. Он крепче обнял ее за талию, когда она слегка задрожала — не сотрясаясь от кульминации, а испытывая блаженную легкую дрожь, которая с каждой секундой все нарастала — и в этот момент он осознал, что этого будет достаточно. Он убрал руку и спустил штаны и боксеры, испытывая небольшие трудности из-за травмированных ног и поцелуев Гермионы, но она помогла, практически вырвав одежду и изменив позу, чтобы та упала с его ног. Теперь они оба были обнажены, только тела и инстинкты, и она снова устроилась у него на коленях, Драко завернул их в одеяло, как в кокон, частично для тепла, а частично для того, чтобы изолировать от всего и всех. Он подхватил ее за согнутые колени, отрегулировав угол ее наклона, посмотрел прямо ей в глаза и вошел в нее. Она смотрела прямо на него, ее рот приоткрылся, а ногти вонзились ему в спину, но ее глаза оставались прикованными к его глазам. Он двигал бедрами и хотел впитать в себя ее черты, потянулся, чтобы убрать волосы с ее лица, чтобы как следует рассмотреть ее. Она была такой очаровательной; с каждым движением ее ресницы трепетали, рот менял форму, и нежный звук покидал горло. Теперь он тоже стонал, хотя звуки больше походили на рычание, грохочущее в груди. Он ненавидел, что его ноги были повреждены, они замедляли его, но она словно почувствовала это и начала двигаться, раскачиваться, извиваться, и в этот момент он потерял контроль. Все становилось быстрее, жестче и глубже, и они снова целовались, и она почувствовала солоновато-сладкое сочетание пота, сладости и секса. Теперь она дрожала, издавая сдавленные звуки удовольствия между поцелуями, ее дыхание было прерывистым, спина напряглась, и он почувствовал, как она распалась, содрогаясь вокруг него и задыхаясь от долгого стона. Тогда он отпустил себя. Его целью было привести ее к этой всепоглощающей точке полного блаженства, и теперь он мог последовать за ней. Он вошел в ее все еще пульсирующее тепло один, два, три, четыре, пять, шесть, семь раз, а затем взорвался. Рассыпался. Он превратился в месиво из хриплых стонов и дрожащих конечностей. Откинулся на кровать, осторожно прижимая Гермиону к себе, когда возбуждение спало, но к тому времени, когда его тело снова стало принадлежать ему, она глубоко дышала, спала, лежала так идеально у него на груди. Усталость так быстро подкрадывалась к нему, но он боролся с ней, чувствуя, что, если закроет глаза, что-то изменится. Она может измениться. Даже исчезнуть или прийти в себя. Поэтому он играл с выбившейся прядью ее волос, заставляя глаза оставаться открытыми как можно дольше, пока они не заболели.

***

— …клянусь Мерлином, ты мог бы спать за всю Британию! Драко хмыкнул и сморгнул липкое пятно сна, его полуприкрытые глаза сфокусировались на источнике голоса. Она сидела рядом с ним, скрестив ноги и завернувшись в простыню, прикрывавшую все, что находилось ниже ее кремовых плеч. Ее волосы выглядели дикими и растрепанными, более густыми, чем он когда-либо видел, и окружали ее лицо, как львиная грива, и Гермиона улыбалась ему. Улыбнулась несколько застенчиво, и он с любопытством покосился на нее. — Что? — Я сказала, что тебе пора просыпаться, — ответила она. — Ты мог бы спать за всю Британию. Он взглянул на часы и удивился. — Мы проспали весь вечер и всю ночь? — Да. — Она отвела глаза и заправила волосы за ухо. — Честно говоря, это мой лучший сон за долгое время. Он почти кивнул в знак согласия, но продолжил изучать ее, не в силах сдержаться. — Ты… — Я бы хотела повторить, — выпалила она, явно нервничая. — В смысле, мне… мне понравилось быть с тобой вот так… как прошлой ночью. Он почувствовал, как на него мгновенно нахлынуло чувство спокойствия, как когда солнце льется с головы на плечи. Должно быть, он молчал слишком долго, потому что она нетерпеливо смотрела на него, становясь все более взволнованной с каждой прошедшей секундой. — Я о том… знаешь, если у тебя нет возражений… — У меня нет возражений, — ответил он. Ее улыбка вернулась, но только на мгновение. На ее лице появилось выражение разочарования и тревоги, и спокойствие, которое пришло так быстро, и так же быстро рассеялось. Она плотнее натянула простыню на грудь и откашлялась. — Я должна тебе кое в чем признаться, — пробормотала она. — Я не была до конца честна с тобой. Невозможно, он бы заметил. Они уже обсуждали это, но он все равно чувствовал беспокойство. — Несколько дней назад мы получили известие от Рона и Невилла. Они нашли ингредиенты для зелья и уже едут домой. Они должны вернуться примерно через неделю, и ты будешь полностью исцелен. Он нахмурился. — Почему ты просто не сказала… — Я не хотела, чтобы ты уходил, — выпалила она. — Гарри рассказал мне, что предоставил тебе возможность уйти, как только выздоровеешь, а я не хотела, чтобы ты уходил. Я чувствовала, что у нас было какое-то… незаконченное дело, но я понятия не имела, как затронуть эту тему. Я просто хотела, чтобы у нас было время… узнать, что произошло. Прости, я знаю, что не должна была лгать… — Я никогда не планировал уходить, Грейнджер, — сказал он. — Не похоже, что мне нужно куда-то еще. — Ты остаешься? Он многозначительно посмотрел на нее, надеясь, что она поняла. — Ты же здесь. Ее улыбка была ослепительной, шире, чем раньше, и совершенно раскованной. Она наклонилась, запечатлев короткий, но сладкий поцелуй на его нежных губах. Отстранившись, она потянулась назад, чтобы схватить со стола палочку, а затем потянула его за руку, вывернув ее так, чтобы обнажилась его Темная метка. — Что ты… — Сегодня утром на меня снизошло озарение, — сказала она, обводя контур Метки кончиком палочки. — Некоторое время я думала, что заклинание для противодействия этому должно быть похоже на Патронус. Он нейтрализует все, что вызывает несчастье, например, дементоров и боггартов, с помощью заклинания, которое рождается от счастья. Драко слушал ее успокаивающий голос, пока тонкий жар ее магии начал щекотать кожу. — Магия Темной метки полностью основана на ненависти, поэтому вполне логично, что должно нейтрализовать ее. — Она подняла на него глаза, ее щеки слегка порозовели. — Любовь. Он приоткрыл губы, чтобы что-то сказать. Что — он понятия не имел, но это не имело значения, потому что она сосредоточилась на его руке, целенаправленно прищурив глаза, когда красный свет начал исходить от ее палочки. Она глубоко вздохнула и сильно вдавила кончик в его кожу, почти разорвав ее, но он не дрогнул. — Амор Пурус [2]. Покалывание усилилось, превратившись в жжение, и Драко стиснул зубы, но боль стала неважна, когда он увидел, как черное пятно Метки начало медленно исчезать. Череп и змея съежились, почти растворились, оставив после себя только припухшую плоть, которая больше походила на скопление мурашек. Когда вся чернота исчезла, Гермиона осторожно убрала палочку и гордо улыбнулась, поглаживая пальцами то место, где когда-то было клеймо, которое он так ненавидел. — Сработало, — прошептала она. — Действительно сработало. Он не мог поверить. — Черт возьми. Она слегка рассмеялась. — Поздравляю. Официально ты больше не Пожиратель Смерти. — Она сделала паузу, ее лицо стало серьезным. — Но член Ордена. Он нахмурился, провел рукой по губам и открыл рот, чтобы произнести слова, которые он не произносил уже давно, и коротко сжал руку Гермионы: — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Она сжала его руку в ответ, и он подумал, сжала бы она его руку так же семь лет назад, если бы у него хватило смелости ухватиться за нее в первый раз, когда она ее предложила.

***

Следующие шесть дней были единственным временем в жизни Драко, когда он мог сказать, что чувствовал что-то близкое к удовлетворению. Несмотря на то, что на второй день Гермиона вернулась с похорон Молли в ужасном состоянии и плакала у него на груди, пока не заснула, всхлипывая и хныча, как ребенок. Несмотря на то, что на третий день, или, точнее, ночью, она проснулась в поту и кричала от кошмара, и он держал ее так крепко, что у нее проявились синяки на руках. Несмотря на то, что на четвертое утро у него началось кровотечение после того, как плохая реакция на зелье открыла одну из его ран, и они оба проснулись, покрытые пропитанным его кровью одеялом. Несмотря на то, что на пятый день он был в особенно плохом настроении и обвинил ее в попытке отравить его, и они спорили до тех пор, пока его голосовые связки не отекли. Несмотря на все это, он чувствовал себя комфортно, удовлетворенно и очень похоже, что принадлежал дому, который был не местом, а человеком — ей. Она спала в его постели каждую ночь (даже после той ссоры), улыбалась ему по утрам и целовала, когда ей хотелось. Это чувство удовлетворения вызывало привыкание, и в течение шести дней он впитывал все это, наслаждался, смаковал. Но на седьмой день все полетело к чертям.

***

Он проснулся один, что само по себе было необычно, но когда он взглянул на часы и понял, что проспал после полудня, то подумал, что, возможно, Гермиона ушла в душ или принести им немного еды. Однако в комнате было что-то неуместное, и когда он взглянул на ее стол, то обнаружил пузырек с зеленым зельем кусок пергамента. «Угадай, кто появился сегодня в шесть утра с ингредиентами для зелий? Выпей его. Мне нужно кое в чем помочь Рону. Надеюсь, ко времени моего возвращения ты уже встанешь на ноги. Гермиона». Как бы странно это ни было, первое, что пришло ему в голову, была красота ее почерка, но затем он нетерпеливо потянулся за флаконом, поддел большим пальцем пробку и отшвырнул ее. Он понюхал зелье и сморщил нос, когда едкий запах Костероста обжег ноздри. Он приготовился к ощущению жжения, когда открыл рот и опрокинул в себя содержимое флакона, поморщившись от резкого вкуса, когда тот пролился в его горло, обжигая и царапая. Он сдернул одеяло и вытянул ноги, уже ощущая медленный и болезненный процесс, когда осколки в его икрах, лодыжках и пальцах ног начали соединяться вместе. Он зарычал и впился пальцами в матрас, со свистом выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы, должно быть, минут двадцать, прежде чем боль начала утихать, и он пошевелил пальцами ног. Сев на край кровати, он уперся ногами в холодный пол и осторожно приподнялся, желая встать. Он пошатывался, возможно, из-за того, что несколько месяцев был прикован к постели, или потому, что зелье все еще исцеляло его, так что он занял более устойчивую позу. Торжествующе ухмыляясь, он заставил себя сделать шаг, потом еще один, и еще, но, когда дверь распахнулась и ворвалась Гермиона, он чуть не потерял равновесие. Она истекала кровью. Ее левая рука выглядела так, словно ее окунули в красную краску от плеча до запястья, кровь была на ее одежде, в волосах, на лице, растекалась по щекам, как густой румянец. Она тяжело дышала, ее глаза были влажными и широко раскрытыми от паники, слезы текли по лицу и разбавляли кровь, розовые капли собирались на подбородке. — Грейнджер, — осторожно сказал он. — Что… — Пожиратели проследили за Роном и Невиллом, — выдохнула она, а затем ее лицо исказилось от боли. — Они мертвы: Гарри, Рон, Невилл, Джинни… и многие другие. Первое, что поразило его, была потребность утешить ее, но он был слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться. Следующее, что поразило его — ударило в живот — было чувство вины. Жестокая и непреклонная вина. Пожиратели Смерти не выследили бы Уизли и Лонгботтома, если бы не его присутствие. Его возлюбленная не рыдала бы так, как сейчас, истекая кровью и пребывая в шоке. Он потянулся к ней, но где-то снаружи прогремел взрыв, сотрясший здание, и Гермиона вернулась к действию. — Мне нужно вытащить тебя отсюда, — сказала она больше себе, направляясь к столу. Она рывком открыла ящик, дрожащими руками отбросила в сторону предметы, пока не схватила маленькие песочные часы, наполовину прикрытые тканью, и резко повернула к нему голову. Его растерянный взгляд метался между ее раскрасневшимся лицом и безделушкой в ее руках, у него слегка кружилась голова, когда он изо всех сил старался не отставать от происходящего. — Что это, черт возьми? — спросил он, хотя уже знал. — Портключ, — ответила она обманчиво ровным голосом. — Послушай меня, Драко. Он перенесет тебя на остров Мэн, недалеко от Пила. Доберись до Пила, найди Патрик Стрит, затем сверни на Лейк Лейн, поверни направо и увидишь гостиницу «Крик». Спроси Джулиана, он тебе поможет… — Что, черт возьми, ты несешь? — рыкнул он. — Я никуда не пойду… — Нет, пойдешь. Он сделал большой шаг к ней. — Я не уйду… — Драко… — …без тебя, — сказал он, поднимая руку, чтобы обхватить ее испачканную щеку. — Нет! — закричала она, вырываясь от его прикосновения. — Я должна остаться здесь, я должна бороться… — За что? Если Пожиратели захватили лагерь, тогда нам нужно уходить! Она подавила стон и покачала головой. — Я должна помочь своим друзьям! Обязана! Я им нужна… — Ты только что сказала, что они все мертвы! — прокричал он. — Поттер, Уизли, Лонгботтом, ты, черт, не можешь им помочь, Грейнджер! Ты ничего не можешь сделать! Они мертвы! Гребаный… Он услышал пощечину прежде, чем почувствовал ее; хлопок временно оглушил его левое ухо, а сила удара ее окровавленной руки заставила слабые ноги споткнуться, и он упал на пол как раз в тот момент, когда его щека начала пульсировать. Он не притронулся к щеке рукой, чтобы унять боль, просто наклонил голову, чтобы посмотреть на Гермиону — та тоже была на полу, в трех футах от него, дрожащая и плачущая, прижимающая руку к груди, как будто пытаясь успокоить сердцебиение. Под пульсирующей болью его щека была влажной и теплой, и он облизнул губы, поймал немного ее крови и проглотил ее. Ее кровь. Краеугольный камень всех его проблем и всех его откровений. Он попытался приблизиться к Гермионе, но она бросила на него отчаянный взгляд, который заставил его замереть, а затем здание снова сотряслось. Снаружи кричали люди и один за другим слышались взрывы заклинаний. Он посмотрел на трещину в потолке, и она показалась больше, как будто расширялась. — Ты должен идти, — сказала она, ее голос был высоким и умоляющим. — Ты должен, Драко, у нас не так много времени. Я буду… Я помогу здесь, а после, когда все закончится, найду тебя… — Грейнджер, — вздохнул он. — Ты ничего не можешь сделать. Все кончено. — Нет, — захныкала она. — Нет, я могу помочь остальным… — Тебя убьют, — его голос был таким ровным, почти холодным. — Если мы уйдем, то сможем жить. Мы перегруппируемся, если хочешь, найдем выживших и начнем все сначала. — Мое место здесь! — огрызнулась она. — Подумай логически, Грейнджер. Какой смысл в твоей идее? Это самоубийство. — Мне нужно попытаться! Драко выдохнул, закрыл глаза и сжал кулаки. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, но его следующие слова были громкими. — Я только что заполучил тебя после гребаных лет ожидания и желания, и я не уйду без тебя! Ты меня понимаешь? Она моргнула, глядя на него, и удивленно приоткрыла рот, но черты лица стали мягче, нежнее, наполненными отчаянием. Возможно, опустошением. — Драко, пожалуйста… — Я пойду за тобой! — продолжил он. — Если ты уйдешь, я уйду, но, если ты останешься, я не сдвинусь с места. Ты ни хрена не можешь с этим поделать, — он поморщился и хрустнул шеей. — И, если мы останемся, нас убьют. Он пристально изучал Гермиону, пока ее взгляд метался между ним и обломками, начинающими сыпаться с потолка. Драко видел обуревающие ее противоречия и внутреннюю борьбу. Она выглядела испуганной, растерянной, смущенной, и он желал лишь одного — подхватить ее и активировать портключ, прежде чем она сможет возразить. Но нет. Это должен был быть ее выбор. Потому что люди определяются не тем выбором, который делают. Нас определяет тот выбор, который мы изменили. Поэтому он протянул ей руку в приглашающем жесте. — Пожалуйста, Гермиона, — произнес он, его пальцы зудели от необходимости взять ее руку. — Пойдем со мной. И она посмотрела на него, посмотрела прямо на него, узнавание в ее глазах было диким и ярким. Она вспомнила. Она вспомнила, потому что когда-то это были ее слова. Это были ее слова семь лет назад.

***

Семь лет назад. Он стащил через голову жилет, сорвал галстук и вцепился в ледяной фарфор раковины. Костяшки пальцев были белее школьной рубашки, и он долго смотрел на них, с таким усилием пытаясь подавить застрявшее в горле рыдание, что задрожал. Оно вырвалось из него, звуча намного громче, когда эхо разнеслось по кафелю ванной. Капли пота смешивались со слезами, падая и ударяясь о фарфор, как град, и он вытер лоб рукавом. — Малфой?.. Его голова метнулась к зеркалу, фокусируясь на тени в углу, и он резко развернулся, нащупывая свою палочку. — Все в порядке, — сказал голос, женский и нежный. — Все в порядке, я ничего не собираюсь делать. Он колебался, но держал палочку в кулаке, щурясь и пытаясь разобраться в тени. Сделав несколько медленных шагов, она оказалась на свету: каштановые, густые волосы, аккуратная школьная форма сидела идеально, а большие и круглые глаза лучились любопытством. Он зарычал и поднял палочку. — Какого хрена тебе нужно, Грейнджер? — Я видела, как ты вошел сюда, — нервно объяснила она. —Ты выглядел… выглядел расстроенным. — Убирайся отсюда к чертовой матери! — заорал он. — Отвали! Сейчас же! Она прикусила нижнюю губу и, казалось, зависла на этом действии. — Малфой… тебе нужна помощь. Он усмехнулся, бормоча какие-то звуки, которые отказывались складываться у него во рту в слова. — Что, черт возьми, ты… — Я знаю, кто ты, — сказала она, кивком указывая на его левую руку. — Твоя рубашка мокрая, прозрачная. Он взглянул на руку, которой вытирал лоб, заметив, как влажный материал прилипает к коже, а затем на то, что было под ним. Темная метка. Он стиснул зубы и оглянулся на Грейнджер, а она придвинулась ближе. — Стой на месте! — приказал он. — Если ты знаешь, кто я, тогда ты знаешь, на что я способен, грязнокровка! Ее губы дрогнули при последнем слове, но она сделала еще один шаг вперед. — Малфой, позволь мне помочь. — Помочь? Что, черт возьми, ты можешь сделать? — Он хрипло дышал, грудь тяжело вздымалась. — Ты ни хрена не понимаешь, что происходит! И я не нуждаюсь в твоей чертовой помощи! — Я думаю, что ты… — Перестань ко мне приближаться!!! Она этого не сделала, и он почувствовал, что находится в странном трансе, наблюдая за ней, почти загипнотизированный ее медленными, но смелыми шагами. Когда она была примерно в трех футах от него, то остановилась, вытянула руку и опустила его дрожащую руку, все еще направляющую на нее палочку. И он позволил ей. — Малфой, — вздохнула она, как только его рука опустилась. — Все в порядке. Я в состоянии тебе помочь. — Нет, это не так, — возразил он, его голос был тихим, больше похожим на шипение. — Ты, Святой Поттер, Вислый, наш чокнутый директор. Никто из вас ничего не может сделать. — Вы недооцениваете нас… — Нет, это ты недооцениваешь его. — Он снова посмотрел на свою руку с Меткой, и Гермиона проследила за его взглядом. — Я сделал свой выбор. — Ты можешь его изменить, — прошептала она. — Мы определяемся не тем выбором, который делаем. Нас определяет тот, который мы изменили. — Я не могу ничего изменить. Точно так же, как ты не можешь изменить свою грязную кровь. Все такое, какое есть. Он подскочил, когда почувствовал ее руки на своих заплаканных щеках, удерживающие его лицо неподвижным, и абсурдность ситуации повергла его в молчание и неподвижность. Он никогда не видел ее так близко. Даже когда она дала ему пощечину на третьем курсе, ее лицо не было так близко к его, и они не смотрели друг другу в глаза. Она была так близко, что он, наверное, мог бы сосчитать веснушки на ее переносице, янтарные крапинки в ее карих радужках, ресницы, всё. Она вздохнула, и он почувствовал, как ее дыхание коснулось его подбородка. — Мы сумеем тебе помочь, если ты позволишь, — сказала она ему. — Знаешь, тебе не обязательно работать на него. Ты не… — Я не могу… — Можешь, — она покачала головой. — Можешь. Ты не злодей, Малфой. Я знаю, что ты не такой. Я верю в тебя. Эти слова ударили ему прямо в грудь. Вера. Такое глупое слово, и все же он почувствовал физический укол внутри, прямо в колотящемся сердце, и его разум оцепенел. Позже он будет винить их близость и то, насколько уязвимым он чувствовал себя в том, что произошло дальше. Он закрыл глаза и опустил голову, своим носом задев ее нос, а их губы соприкоснулись. Это был едва ли поцелуй, скорее столкновение горячих дыханий, застрявших между их ртами. Он ощутил привкус тыквенного сока на своем языке. Но миг раскололся, разбился в дребезги, и Малфой одернул голову, отталкивая от себя Гермиону. Однако пол был скользким, и они упали на твердые, жесткие плиты. Он зарычал, отчасти от боли, пронзившей позвоночник, отчасти от унижения, и когда он рискнул взглянуть на Грейнджер, то увидел, что она покраснела — ее щеки практически пылали от смущения. Они оба тяжело дышали, дрожали и широко раскрытыми глазами смотрели друг на друга, как незнакомцы, которые никогда таковыми не были. — Проваливай, — выплюнул он. — Уходи, сейчас же! Оставь меня, черт возьми, в покое! — Малфой, я хочу тебе помочь … — Оставь меня в покое!!! — проревел он, и на этот раз она вздрогнула. Черты ее лица исказились от раздумий, и она медленно протянула руку с раскрытой ладонью, приглашая его взять ее, и он просто понял по усталости на ее лице, что это будет его последний шанс. Это было ее последним предложением. — Пожалуйста, Драко, — сказала она, ее пальцы дрожали от волнения и надежды. — Пойдем со мной.

***

[1] Сопорус — от английского spoor, глубокий сон. [2] Амор пурус — от латинского amor purus, чистая любовь.