Певчья клетка

Гарри проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к телу, мокрая от пота. Комната с балдахином тонула в том же сером свете, что и всегда, — ни рассвета, ни заката, только бесконечные сумерки, подвешенные в вечности. Кошмар все еще стоял перед глазами. Они приходили к нему во сне. Рон. Гермиона. Сначала живые, настоящие, с теми же лицами, что он помнил. Рон улыбался своей кривой улыбкой и говорил: «Давай, Гермиона придумает что-нибудь, она всегда придумывает». А Гермиона смотрела на Гарри серьезно, нахмурив брови, и шептала: «Ты должен выбраться. Мы верим в тебя. Спаси нас...» А потом они начали таять. Не уходить, не исчезать — именно таять. Плавиться, как свечи, оставляя после себя лужицы воска и крови. Лица оплывали, черты стекали вниз, глаза выцветали, превращаясь в пустые дыры. Рон тянул к нему руку, но пальцы плавились, опадали восковыми каплями. Гермиона кричала — беззвучно, потому что рот заплыл красным, горячим воском. Они таяли, а Гарри смотрел и не мог пошевелиться. Не мог закрыть глаза. Не мог заткнуть уши, чтобы не слышать этого чавкающего, хлюпающего звука — плоть, превращающаяся в ничто. — Ты позволил им умереть, — шептал чей-то голос из темноты. — Ты здесь, а они там. Ты жив, а они — лужи на полу. Ты... Гарри сел на кровати, хватая ртом воздух. Грудь сдавило так, будто на ней сидел тролль. — Это сон, — прошептал он трясущимися губами. — Просто сон. Просто сон. Просто... Фотография на тумбочке смотрела на него. Маленький Том улыбался — холодно, оценивающе, будто знал, что именно снилось Гарри. Будто сам это снял. Гарри отвернулся. Нельзя смотреть. Нельзя давать ей власть. Он встал — ноги дрожали, подкашивались, пришлось ухватиться за столбик кровати. Взгляд упал на столик в углу, где стоял тяжелый графин с водой и два хрустальных стакана вверх дном. Гарри доковылял до него, налил полный стакан и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Второй стакан. Третий. Вода стекала по подбородку, капала на рубашку, но он пил, пока не закололо в груди. Голова немного прояснилась. — Душ, — сказал он вслух, чтобы услышать собственный голос. Чтобы убедиться, что он еще жив. — Надо в душ. Вода была ледяной, как всегда. Гарри стоял под струями, закрыв глаза, и позволял холоду врезаться в кожу, пробираться под череп, выстужать кошмары из головы. Вода смывала пот. Смывала слезы, которых он так и не пролил. Смывала крики Рона и Гермионы, их оплывающие лица, их восковые руки. Стекала в слив, унося с собой страх. Гарри открыл глаза и посмотрел на свои ладони. Чистые. Сухие. Ни крови, ни воска. Только кожа, бледная от холода, и пальцы, слегка подрагивающие. — Они мертвы, — сказал он воде. — И я ничего не могу изменить. Ничего. Слова упали в шум воды и растворились без следа. Выходя из душа, Гарри поймал свое отражение в запотевшем зеркале. Мутный силуэт, размытые черты. Он провел рукой по стеклу, стирая влагу, и увидел глаза. Свои собственные глаза. Они смотрели оттуда, из зазеркалья, и в них не было ничего. Ни надежды. Ни страха. Только усталость и пустота. — Сегодня я пойду дальше, — сказал он отражению. — Первый этаж скучный. Надо подняться выше. Он не знал, зачем это говорит. Может, чтобы не молчать. Может, чтобы доказать самому себе, что еще может принимать решения. Оделся быстро — серая рубашка, темные брюки, все чужое, все с чужого плеча. Волосы кое-как пригладил мокрой рукой. Вышел в коридор. *** Этажом выше оказалось то, чего он не ожидал. Если первый этаж был парадным — холл, гостиная, столовая, библиотека, — то второй оказался личным. Спальня, в которой он жил — явно гостевая, безликая, правильная. Еще две спальни, запертые наглухо. Гарри дергал ручки, но двери не поддавались. Комната прислуги — маленькая, тесная, с узкой кроватью и распятием на стене. И в самом конце коридора — дверь, обитая потертой кожей, чуть приоткрытая. Гарри толкнул ее. Это была детская. Не комната младенца — комната подросшего мальчика. Узкая кровать с металлической спинкой, письменный стол у окна, этажерка с книгами. На стене — вырезанная из журнала картинка с паровозом. На подоконнике — засохший цветок в горшке. Здесь пахло иначе. Не пылью и нафталином, как везде. Здесь пахло... одиночеством. Гарри подошел к столу. Ящик выдвинулся легко. Внутри лежали тетради — школьные, маггловские, в клетку. Почерк в них менялся от года к году — от детских каракулей до уверенного, острого, летящего почерка подростка. «Мистер Том Реддл проявляет незаурядные способности, но держится особняком. Другие дети его избегают». «Том снова подрался. Говорит, что защищался, но свидетели утверждают обратное». «Сегодня Том сделал нечто странное. Я не могу описать это словами. Он смотрел на кролика, и кролик... повис в воздухе. Я боюсь его». Гарри читал и чувствовал, как внутри ворочается что-то тяжелое. Не жалость — нет, жалеть Тома Реддла он не собирался. Но понимание? Понимание того, как из нелюбимого, странного, пугающего ребенка вырастает монстр? Он закрыл тетрадь и положил обратно. На втором этаже больше ничего не было. Только запертые двери, детская комната и тишина. Гарри спустился обратно. Первый этаж показался скучным, изученным вдоль и поперек. Холл, зеркало, граммофон, лестница. Гостиная с чучелом лисы. Столовая с длинным столом. И библиотека. Библиотека манила. Гарри вошел внутрь и вдохнул знакомый запах — старые книги, пыль, время. В прошлый раз он изучал содержимое, искал тайники, читал вырезки. В этот раз он просто хотел читать. Просто взять книгу и провалиться в нее, забыть, где он и кто он. Он прошелся вдоль стеллажей, ведя пальцами по корешкам. Диккенс, Остин, Бронте — скучно, слишком много про любовь. Приключенческие романы — уже лучше. Исторические хроники — можно, но тоже тоска. И вдруг — тонкая книжка, затерявшаяся между тяжелыми томами энциклопедий. Гарри вытащил ее. «Квиддич сквозь века». Маггловское издание? Он открыл титульный лист. Книга была маггловской, да — напечатана в Лондоне в 1925 году. Но внутри кто-то аккуратно, каллиграфическим почерком, вписал на полях комментарии. Объяснения непонятных магглам терминов. Сравнения с маггловскими видами спорта. И — Гарри замер — схематичные рисунки снитча, зарисовки метел, наброски игроков в мантиях. Том Реддл изучал магический мир через маггловские книги. Том Реддл пытался понять, откуда он, кто он, что за мир ему открылся. Том Реддл был таким же потерянным, как и Гарри когда-то. — Черт, — выдохнул Гарри. — Ты просто псих. Но псих с библиотекой. Он устроился в кресле у окна — тяжелом, с высокой спинкой и потертыми подлокотниками — и открыл книгу. Время исчезло. Гарри читал жадно, проглатывая страницу за страницей. Про историю игры, про первые метлы, про правила, которые менялись столетиями. Комментарии Тома на полях были иногда забавными, иногда пугающими, иногда — неожиданно человеческими. На странице про снитч мальчишеским почерком было выведено: «Золотой. Маленький. Почему они так одержимы им? Наверное, потому что поймать его — значит стать лучшим. Я бы поймал». Гарри хмыкнул и перевернул страницу. Он не заметил, как закончилась первая книга. Потянулся к следующей — на этот раз маггловский детектив, тоже с пометками. Потом сборник сказок — братья Гримм, с комментариями Тома на полях, сравнивающими маггловских ведьм с настоящими. В какой-то момент Гарри замер, поймав себя на том, что ищет пометки Тома. Что ему интересно, что думал этот мальчик, читая те же строки. Что чувствовал. — Я схожу с ума, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Я ищу общий язык с убийцей. Но книгу не закрыл. Когда Гарри оторвался от чтения, в библиотеке было все так же серо. Никаких изменений света, никаких подсказок времени. Но тело подсказывало — много. Очень много. Спина затекла, глаза болели от напряжения, желудок требовал еды. Он потер переносицу, пытаясь вернуть фокус, и вдруг осознал: он не думал о кошмаре. Ни разу за все время, пока читал. Ни о Роне, ни о Гермионе, ни о тающих лицах. Только о книгах, о квиддиче, о пометках на полях. — Спасибо, — сказал он пустой библиотеке. — Хоть на время забыл. Книги он не убрал. Оставил стопкой на столике у кресла — чтобы завтра продолжить. *** В столовой его уже ждали. Том сидел на своем месте во главе стола. Черные волосы зачесаны назад, школьный пиджак, безупречная осанка. Увидев Гарри, он улыбнулся — все той же холодной, оценивающей улыбкой, но Гарри показалось, или в ней мелькнуло что-то... живое? — Добрый вечер, Гарри, — Том поднялся, как и в прошлый раз, и жестом указал на стул справа. — Проходи. Ты сегодня долго. Гарри подошел, сел. Том шагнул ближе, взялся за спинку стула и аккуратно, почти ласково, задвинул его под стол. Его пальцы на мгновение коснулись плеча Гарри — мимолетно, будто случайно, но Гарри почувствовал это прикосновение кожей даже сквозь рубашку. — Уютно? — тихо спросил Том, наклонившись к самому уху. Гарри сглотнул и кивнул. Не потому что было уютно. Потому что спорить не было сил. Том выпрямился, обошел стол и сел на свое место. Взял бокал с вином, отпил, не сводя с Гарри глаз. — Ты провел весь день в библиотеке, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. Гарри молчал, глядя в тарелку. Сегодня был какой-то сложный суп с зеленью и гренками. Пахло умопомрачительно. — Я прав, Гарри? — голос Тома стал мягче, вкрадчивее. — Ты нашел что-то интересное? Гарри поднял глаза. Встретился с этим темным, цепким взглядом и вдруг понял, что ему все равно. Абсолютно все равно, что этот монстр знает, где он был и что делал. Все равно, что он читал его детские заметки на полях. Все равно, что это — тюрьма, а тюремщик — тот, кто убил всех, кого он любил. — Квиддич сквозь века, — сказал Гарри. Голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Твои заметки на полях. Ты хорошо рисовал снитч. Том замер. На одно короткое мгновение его лицо потеряло эту привычную маску превосходства. В темных глазах мелькнуло что-то... удивление? Растерянность? А потом маска вернулась, но улыбка стала чуть шире, чуть теплее. — Ты читал мои заметки, — сказал он. В голосе слышалось что-то странное. Почти удовольствие. — И тебе понравилось? — Я не сказал «понравилось». Я сказал, что ты хорошо рисовал. — Это комплимент, Гарри? — Том склонил голову набок, разглядывая его, как диковинного жука. — Ты делаешь мне комплименты? — Я констатирую факт, — огрызнулся Гарри, но без злости. Просто чтобы огрызнуться. Повисла пауза. Том смотрел на него, Гарри смотрел в тарелку. А потом Том тихо рассмеялся — не зловеще, как Волан-де-Морт, а почти по-человечески. — Знаешь, Гарри, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — я рад, что ты нашел там что-то интересное. Библиотека собиралась долго. Мой дед по материнской линии, настоящий Реддл, был страстным книголюбом. А я добавил свои... комментарии. — Твой дед ненавидел магию, — Гарри сам не заметил, как ввязался в разговор. — Как и твой отец. Зачем ты хранил эти книги? Том поднял бровь. — А ты хорошо изучил историю моей семьи. — Дамблдор рассказывал. — Ах, Дамблдор, — в голосе Тома мелькнула старая, детская обида, прикрытая насмешкой. — Наш общий друг. Он тоже много мне рассказывал. В основном о том, какой я плохой. — Ты и есть плохой. — Не спорю. — Том пожал плечами с удивительной легкостью. — Но плохим тоже есть что рассказать. И что почитать. Он подался вперед, опираясь локтями на стол. — Тебе правда было интересно? Или ты просто убивал время? Гарри посмотрел на него. На этого юного красивого монстра, который убил его родителей, уничтожил его друзей, запер его в своей голове. И вдруг, впервые за долгое время, в груди шевельнулось нечто, похожее на... облегчение? — Интересно, — сказал Гарри. Медленно, будто пробуя слово на вкус. — Твои заметки про снитч. Почему ты думал, что поймать его — значит стать лучшим? Том моргнул. Похоже, он не ожидал, что разговор продолжится. — Потому что в этом вся суть, разве нет? — ответил он после паузы. — Снитч — маленький, быстрый, почти неуловимый. Тот, кто ловит его, выигрывает все. Не команда. Не коллектив. Один человек. Он решает исход. Разве это не прекрасно? — Это эгоистично, — возразил Гарри. — Квиддич — командная игра. Без охотников и загонщиков ловец ничего не сделает. — Командная игра для слабаков, — отрезал Том. — Сильный всегда выигрывает сам. Остальные — просто пешки. — Тогда почему ты проиграл? Тишина повисла в столовой, густая и звенящая. Том смотрел на Гарри в упор, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. А потом он улыбнулся — широко, почти искренне. — А ты смелый, — сказал он. — Я это всегда в тебе ценил. — Ты ценишь во мне только то, что я до сих пор жив и могу развлекать тебя своими страданиями. — И это тоже, — Том поднял бокал. — Но сегодня ты меня развлекаешь иначе. И мне это нравится. Продолжай. Гарри хотел огрызнуться, хотел встать и уйти, хотел разбить эту чертову тарелку об его самодовольную рожу. Но вместо этого он остался сидеть. И через минуту сказал: — Ты ошибся насчет снитча. В моем первом матче я поймал его, потому что хотел спасти Невилла от Малфоя. Не ради победы. Ради друга. Том слушал внимательно, не перебивая. И в этом внимании не было привычной насмешки — только живой, почти научный интерес. — Друг, — повторил он. — Невилл Долгопупс. Тот самый, который сейчас лежит в братской могиле под Хогвартсом? Гарри дернулся, как от удара. Но Том поднял руку, останавливая его. — Я не издеваюсь, Гарри. Я пытаюсь понять. Ты готов был рискнуть победой ради другого человека. Почему? — Потому что он мой друг. — А что такое друг? Гарри открыл рот и закрыл. Как объяснить тому, кто никогда не имел друзей, что такое дружба? Как объяснить монстру, что значит жертвовать собой ради других? — Ты не поймешь, — сказал он наконец. — Попробуй. И Гарри попробовал. Он говорил долго. Про Рона, который пришел к нему в первой же игре и сел рядом, хотя все боялись. Про Гермиону, которая осталась с ним, хотя он был невыносимым зазнайкой. Про Невилла, про Луну, про Сириуса, про всех, кто был рядом. Про то, как друзья спасали его, а он — их. Том слушал. Не перебивал. Не насмехался. Просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Гарри темными глазами, в которых плескалось что-то нечитаемое. Когда Гарри закончил, в столовой повисла тишина. Свечи оплывали в канделябрах, тени плясали на стенах. — Ты счастливый человек, Гарри Поттер, — тихо сказал Том. — У тебя было то, чего у меня никогда не будет. — У меня было, — Гарри сглотнул комок в горле. — Было. А теперь их нет. Спасибо тебе. — Я не убивал их лично, — возразил Том. — Но да, война есть война. — Ты — война. Ты — ее причина. — Я — следствие, — Том покачал головой. — Причина — люди, которые меня создали. Брошенный ребенок, выросший в ненависти. Но это долгая история, а ужин стынет. Он кивнул на тарелки. — Ешь. Мы еще поговорим. Гарри посмотрел на суп, на мясо, на десерт. И вдруг понял, что хочет есть. По-настоящему хочет, впервые за много дней. Он взял ложку. Том улыбнулся — той же холодной улыбкой, но в ней появилось что-то новое. Что-то, от чего у Гарри внутри шевельнулось странное, непонятное чувство. Они ели молча. Но молчание было другим. Не давящим, не враждебным. Просто... тишиной. Когда Гарри доедал десерт — шоколадный торт с малиновым соусом, как и обещал Том в прошлый раз, — Том вдруг заговорил: — Завтра приходи в библиотеку снова. Там есть книга по истории магии, написанная магглом. Смешная до невозможности. Он пишет, что волшебники летают на метлах, потому что боятся пауков. Гарри фыркнул, чуть не подавившись тортом. — Что? Серьезно? — Абсолютно. Я оставил на полях несколько... уточняющих комментариев. Думаю, тебе понравится. Гарри посмотрел на Тома. Юный монстр сидел напротив, попивая вино, и в его темных глазах плясали смешинки. И впервые за долгое время Гарри не почувствовал боли. Не почувствовал отвращения. Не захотел встать и уйти. Он просто сидел и смотрел на человека, который убил все, что он любил. И чувствовал... облегчение. Потому что кто-то говорил с ним не о войне. Не о смерти. Не о его никчемных попытках сбежать. Кто-то говорил с ним о книгах. Об идиотских маггловских теориях. О снитче. Это было неправильно. Это было чудовищно. Но это было единственное, что у него осталось. — Ладно, — сказал Гарри, доедая торт. — Завтра посмотрю. Том кивнул и поднял бокал. — За разговоры по душам, Гарри Поттер. За то, что даже в аду можно найти собеседника. Гарри не поднял свой бокал. Но и не ушел. Он просто сидел и смотрел, как тают свечи, и думал о том, что завтра снова пойдет в библиотеку. И, возможно, снова заговорит с монстром. Потому что молчать было невыносимо.