Романтика.

Как известно каждому жителю Амфореуса, Керкес всегда любила Мнестию. Любила сильно. И этой любви не может помешать даже утрата божественности, даже сама смерть. Было ли это легендами — уже не имело значения для укоренившихся в сознании людей историй о любви между бабочкой и деревом. Не признавая богов, не признавал Анакса и любовь между ними, красивые слова не приближали его к бесчувственным истинам этого мира. Для него это было чуждо, было тем, о чем он даже не задумывался, отбрасывая подальше каждую зарождающуюся об этом мысль. Пока не разгорелось в его груди пламенное ядро. Оно плавило мертвое тело, обжигало еще не полностью находящееся в крепких объятиях Танатос сознание. Никогда он не просил о спасении, о том спасении, которое дало ему подобные противоречивые ощущения. Загорался сильнее огонь дара Керкес, когда бросал он взгляд в сторону неё, туда, откуда взгляд титана разума и не сходил, стоило ей оказаться рядом. Лишь завидев издалека золотой силуэт, он отворачивался, раздражаясь. Не так, как раньше, по-новому, иначе, чувствам, не словам. Находясь же в непосредственной близости, он был готов погибнуть раньше положенного, лишь бы самолично вырвать из груди инородный объект, приносящий ему то, что признать он был не готов. Жрица романтики, казалось, не замечала этого, может, раздражало это и ее, поэтому и старалась она не обращать внимания на то, как долго может Анаксагорас простоять перед ней, задержав дыхание, кладя руку на грудь и облегченно вздыхая, когда терял ее из виду. Его спокойствие было главным способом скрыть переданное ему вместе с возвращением в мир живых страдание, получалось ли у него, он не знал. Получалось ли у него так же, как у Аглаи? Быть может, это и были причины их разногласий после прихода Анаксы в Охему. Когда их взгляды впервые встретились, оба внутренне начали все отрицать, убеждая себя в обратном. С ужасом обнаружилось, что жизнь его подпитывается божественным даром той, кто некогда был родственной душой Мнестии, её любовью. Вечной и неразрывной. Сосредоточенный на сокрытии своих душевных терзаний, не видел он расширенных глаз Аглаи, её лица, без слов показательно высказывающего отвращение. Не чувствовал, не слышал её учащенного сердцебиения, беспокойного мечущегося взгляда, никогда не задевающего его лица. Он всегда жаждал добраться до истины, но этой достигать не желал. Даже себе не мог признать, но спустя время пришлось — романтика коснулась и его. Груз с плеч не свалился, лишь загорелся ярким огнем, что хотел поглотить его полностью, заставить произнести это вслух, обвинительно, насмешливо, даже искренне — не имело значения, поделиться этим пламенем, дабы сгорели они вместе. И вправду, вырвав ядро пламени из груди, он больше не мог почувствовать эту мучительную, уже ставшую частью его души и разума, убивающую его любовь, унося ее с собой в небытие.