Перелом

Даня и сам когда-то был начинающим водителем. Знал, как для Анатолия важно, чтобы с ним хотели ехать люди, доверяли ему свою безопасность, потому и согласился доехать с ним до павильона вместе. Белоручко сразу обозначил — ему нужны советы. Потому Серый и помогал ему с дорогой, где свернуть, где лучше газу поддать. В конце концов, он в Москве подольше некоторых будет, да и на съемки Духа ездит намного чаще. Илья, сидящий рядом, не то, чтобы помогал, наоборот, подбивал начинающего водителя сбить бабку и проехать на красный или в обратном порядке. — Хорошая машина, — комментирует мужчина, проводя по обивке кресла между собой кончиками пальцев, — И салон хороший. Чисто, молодец, с машиной как с женщиной... И Серый прикусывает язык, подумав, что звучит как дед на Жигулях, читающий нотации во дворе. — Спасибо. Я хотел попроще взять, ну, знаешь, — несколько резко, Толя убирает руку от руля, чтобы поправить очки на переносице, — Чтобы не жалко было. Сам знаешь, я только учусь, а если поцарапаю или ещё чего... Семья сказала, надо такую, чтобы, наоборот, не было жалко, чтобы я аккуратно ездил. Сюда, да? В ответ он получает согласное мычание и скоро универсал заворачивает в промышленный райончик. Гаражи мелькают сзади, а они плавно едут вдоль забора, что весь исписан граффити от школоты. Уже недалеко видны большие помещения, где и отстроили антураж больницы, кажется, Толя не особо вникал, но предвкушал плодовитый рабочий день. Машина плавно заезжает на парковочное место. Покрутив головой, Анатолий останавливается, убедившись, что встал достаточно ровно. — Герой, — резюмирует Петровский, копаясь в своей сумке, кажется, ища электронку, которую Даниил строго настрого запретил курить в одной машине с ним. Даниил же как раз первый решил из машины выбраться. Он уже вышел наполовину — одна нога на асфальте, вторая ещё в салоне. Дверь распахнута, корпус развёрнут, он что-то говорит через плечо. И в этот момент машина дёргается. Не резко, просто покатилась. Лёгкий толчок, от которого Даня машинально хватается за край двери. — Ана... Колесо накатывается на стопу. Серый так и замирает с открытыми губами. Жёсткая кожа его дорогущих ботинок сначала держит форму. Подошва сопротивляется долю секунды. Потом вес автомобиля давит сильнее — ботинок сплющивается, нога под ним не успевает уйти. В ту же секунду, под шиной что-то сдаётся с глухим, влажным треском. Боль приходит сразу — тупая, давящая, невыносимая. Как будто ногу не просто прижали, а вдавили в асфальт всем корпусом машины. Серый тут вскрикивает и пытается выдернуть ногу, но колесо уже переехало её полностью. Толя слышал, чувствовал и видел это. Чувствовал, как нога оказалась под шиной. Видел, как друг дёрнулся. И как крик сорвался с чужих губ, это он прекрасно слышал. — Боже, Дань... Белоручко в панике дёрнул рычаг. Машина закономерно поехала назад. Он хотел только убрать её с ноги, а колесо снова прошло по стопе. Очередной крик Серого врезался ему прямо в грудную клетку. Не театральный, не наигранный — настоящий. Такой, от которого в голове сразу пусто. Во второй раз боль уже рвёт его изнутри. Пронзает насквозь. Под шиной снова что-то ломается, на этот раз громче, отчётливее — короткий сухой хруст, который отдаёт в зубы и в затылок. Стопа выворачивается под неестественным углом, и Даня чувствует это — чувствует, как кость больше не держит форму. Он орёт. Голос срывается в хрип. «Господи, что я стою, отъехать надо, » — думается Анатолию, прежде чем тот опускает ногу на газ. Слишком резко. И тут — третий рывок. Боль становится неописуемой. Оглушающей. Тело перестаёт слушаться, руки соскальзывают с двери, и он падает на асфальт, хватаясь за голень. Толя замирает, даже не дыша. Что он наделал? Три. Раза. Он переехал ногу Серому три чертовых раза. Руки дрожали так, что он едва смог поставить машину на тормоз. Сердце колотилось где-то в горле. Он выскочил из машины, попутно бубня тысячу и тысячу извинений. Но хоть одно слово может и рядом стоять с такой травмой? — Боже, Дань, мне так жаль, — он валится на колени рядом, не зная, куда себя деть. — Сукин сын, — стонет Даниил, заскулив в тот же момент. — Прости… прости, я не… я не хотел… — слова звучат жалко, беспомощно. Благо, с ними есть Илья. Илья стоит, затягивается, попутно что-то в телефоне кликая. И отворачивается, чтобы позвонить Лине — и чтобы не видеть противную картину чужой раздавленной ноги. Проходит буквально пара минут телефонного разговора. Даня уже сидит на переднем пассажирском, свесив больную ногу, пока Толя суетится вокруг. Вызывать скорую или нет? Отвезти его самому? — Лина сказала, что вы два еблана, — не стесняясь выражений произносит Илья, затянувшись и выдыхая приторное ягодное облако в воздух, — Съемок, очевидно, не будет, пиздуйте в травму. Я уж как-нибудь сам таксу вызову. Толян, ты только ещё одну ногу ему не переедь по пути. Петровский удаляется в сторону здания, чтобы такси вызвать, оставив их двоих. — Я бы воспринял его слова серьезно, — сквозь зубы произносит Даня, набирая в легкие воздух, — Поехали. И Белоручко принимается суетиться вновь. Отодвигает кресло для Серого, чтобы больше места в ногах было, вбивает адрес травмпункта в навигатор и прыгает за баранку.

В дороге они молчали. Что ещё сказать, кроме бесконечных извинений? Но заговорить приходится, когда машина останавливается на парковке больницы. Главный вопрос, как Даню транспортировать до неё? Толя слишком высокий, попросту неудобно будет. — Давай я тебя на руки возьму, — предлагает юноша и, честно говоря, идея не кажется идиотской. Даниил только выдыхает, мол, валяй и дает отмашку, прежде чем его действительно поднимают, как невесту, на руки. Сильные руки подхватили его, и на мгновение пришла иллюзия облегчения, но она тут же сменилась новой вспышкой. Нога, лишенная опоры, казалась чужеродным, слишком тяжелым придатком. Даня судорожно вцепился в кофту Анатолия, пытаясь слиться с ним, чтобы не чувствовать этой сводящей с ума вибрации от каждого шага. Любое неловкое движение отдавалось в ноге сухой, горячей болью, заставляя закусывать губу до крови, лишь бы не закричать. К счастью, на парковке никого нет. Травмпункт пах антисептиком и металлом. Где-то за стеной гремела каталка, периодически открывалась дверь с коротким скрипом. Лампочки под потолком светили слишком ярко, от этого всё казалось ещё более блеклым. Они сидели на железных стульях, Даня, вытянув ногу вперёд. Ботинок уже сняли — стопа быстро налилась отёком, кожа натянулась, пульсировала тяжёлой, тупой болью. Каждая пульсация крови отдавалась в висках. Злость на горе-водителя ещё теплилась между ребер. Толя же был рядом, не находил себе места. То вставал, то снова садился. Локти на коленях, пальцы сцеплены так сильно, что побелели костяшки. Его трясло мелко, нижняя губа подрагивала, он выглядел, как несчастный щенок. — Я… я правда не хотел… я думал, я уберу машину… — он говорил тихо, шепотом, но гул больничных стен только увеличивал громкость, — Я... Три раза! Боже… Анатолию было так стыдно, что он и в глаза Дане смотреть не мог. Серый же только глубоко вздохнул, медленно выдыхая через нос — боль в ноге сразу напомнила о себе, пульсом поднимаясь к колену. — Перестань. — Я сломал тебе ногу! — Но ты же не специально. Белоручко наконец поднял глаза. Они были влажные, растерянные, совершенно детские. На такие просто невозможно злиться. Даня накрывает ладонью колено Толи и поглаживает мягко, прежде чем устало поджимает губы. — Я не злюсь на тебя, — уверяет Серый. — Прости, — снова тихо сказал Толя. — Не злюсь, — повторяет Данила, похлопав по чужому колену, — Просто с тебя должок. И тут Толя будто изнутри светится. Кивает торопливо, поддавшись вперед. — Дань, я для тебя, что угодно, правда, — Белоручко бубнит торопливо, готовясь соглашаться и на отказ от роли, и на продажу органов, лишь бы загладить вину. Соседняя дверь открывается с противным скрипом. Медсестра глядит на двух бедолаг и кивает, мол, заходите. — Во-первых, — Даня сам предпринимает попытку встать, но тут же шипит от боли. Толя сразу же поднимается и подхватывает его под локоть, — Во-первых, доведи меня до кабинета. Во-вторых, как только мне наложат гипс и я буду способен хоть немного передвигаться самостоятельно, мы сходим на свидание. — Да, конечно, как скажешь, — бубнит Толя, кивая, и передает Серого в руки медсестры, прежде чем его просят подождать за дверью. Уже там Белоручко присаживается обратно на стул и вытягивает ноги, задумчиво глядя в плитку на полу.

Какое, нахер, свидание?