Пустоты

И вот: смерть на кончиках наших пальцев – жжется и мерцает, ощущаясь концом всего плохого, что мы натворили вдвоем. Горячо любимый проект, мечта всей жизни буквально убивает нас, создателей. Не со злости. Не из-за внезапно появившихся чувств. А с нашего позволения. Желания. Искоренить магию, что неуемна в своем могуществе, властности над окружающими. Обезопасить всех. Пусть это значит умереть. Так даже лучше. Так правильнее. Стереть магию и тех, кто ей доверился, кто ее развил. Совершить первый и последний акт контроля над ситуацией – потому что на самом деле я никогда этого не делал. Не контролировал. Лишь делал вид. И был за это наказан. Это конец. Это – все, что есть и должно было быть. Свет от наших рук разносит вспышкой. *** Боль в груди. Безнадежное сновидение, призванное защитить ту часть меня, что не смирилась? — Джейс! Мы живы. Мы, мы… Жи-жи… Живы. Его голос надрывается. Его волосы щекочут мое лицо. Его руки давят мне на грудь. — Почему… Вопрос без ответа. Руна сделала выбор. Я хватаю Виктора за холодные запястья, тяну на себя. Укладываю. Он замолкает. И что-то подсказывает, что он больше ничего не будет говорить. Тысячи жизней – тысячи смертей. Вот какую ношу несет он. От Виктора пахнет болью. ••••«Это страшно: убивать, и верить, что спасаешь», – Виктор не говорил мне этих слов. Но его дрожь, его каменное молчание сказало за него. Осознание окружающего приходит размытыми пятнами. Комната. Мы на кровати. Плед. Руки ощущаются… Новыми? Куклы. Золото. Белый. Белый. Куклы. Золото. Золото. Белый. Куклы. Видения двоятся. Только не влияние хекстека. Я смотрю на руки. — Виктор. Он мычит, смотрит на меня. Гладит свои руки. Хмурит брови. — Это не я. — Да понятно, что и не я, — я вытягиваю руки. Ищу зеркало. Останавливаюсь. Комната незнакомая. Не факт, что здесь был кто-то, кто с нами знаком. Смотрю на Виктора. И он… Молодой. 25 лет, даже меньше. Тонкие ноги, узкая талия. Только плечи чуть шире. Таким я его увидел, когда моя жизнь была на волоске. Когда я был сопляком, что бросается в пропасть, стоит чему-то встать у меня на пути. Уверенный, даже нахальный ассистент декана Академии, не признающий устоев Пилтовера, рвущий всех и вся, вне зависимости от их статуса, вне зависимости от их влияния. Идущий к тому, кого презирают. Понимающий того, кто на самом-то деле не испытал и десятой доли его страданий. Таким был Виктор. Мой партнер. — Это… Перемещение во времени? — тихий голос режет тишину неаккуратно, оставляя кривые края, а сама картинка не совпадает с эффектом, который производит его голос. — Получается, что да. Хотя, в принципе, это может быть ну… Что угодно? — я откидываюсь на подушки. Потолок бьет в глаза белизной. Это пилтоверская новостройка где-то в центральном районе. По качеству где-то между моим домом и поместьем Кирамман. Не самый лучший вариант, но и не самый плохой. Я проморгался. Мысль. Дурацкая, но… — Это случаем… — Да, по интерьеру это моя квартира. Но улица за окном больше походит на пейзажи стыка Зауна и Пилтовера. Молодое лицо, болезненно искривленное виной за случившееся, ощущается неправильно. Сердце колит. Тело другое, а чувства – те же. — Здесь приятнее, чем я думал, — я никогда не был в квартире Виктора, просто знал, что он в новостройке живет и иногда догонял его по пути в лабораторию, — а почему я… В твоей комнате? Виктор закутывается в одеяло. Ложится. Я вздыхаю. Теперь точно ничего не скажет. Зато я замечаю зеркало. Прямо напротив кровати. Ох, и я… Нет, я молодой. Также как и Виктор. Но… Тату. Мою спину покрывают первые записи о хекстеке. Бороды нет (я специально трогаю лицо, смотря при этом в зеркало), но есть пучок на голове. Пирсинг брови, воу… И одежда. Крайне дешевый грубый материал. Тюремная. Картинка собирается параллельно с чьим-то стуком в дверь. Мне здесь не место. Виктору так-то тоже, раз мы переместились во времени. Но что касается тел, то лишнее здесь мое. Я прячусь под кровать. Виктор, кажется, считывает мои мысли и делает вид, будто только проснулся и сдавленно говорит: — Заходите. — Виктор? Ты жив! Голос знакомый. Очень неприятный. Нарочито вежливый. Кто это? — Силко? Что ты делаешь здесь? — Мальчик, ну что ты. Совсем голова распухла? — Силко садится – это слышно по тому, как звенят пружины матраса. — Я ж тебя от пилтованов спас. — От кого? — Горе ты луковое, Вить. Ты полез спасать этого тюремщика, который Джейс Талис. Сердце дрогнуло. Я задерживаю дыхание и слушаю дальше: — А потом тебе плохо стало. Сказали, мол, отравился и протянешь четыре-пять дней. А нет, вот уже вторая неделя прошла, и ты живой, — и дальше звук… Поцелуя? Да, это он. Боже мой, надеюсь, ему не слишком противно. — Вот, поешь, сил набирайся. Давай, тебя студенты ждут, — дверь открывается, — зайду через 6 часов. Если что – зови, — дверь закрывается. — Дже-ейс? Можешь вылезать. — Да, сейчас, — как тут пыльно, тьфу. Отряхиваю и так не новые шмотки. После этого стыдно к Виктору даже думать забраться. — Как ты? Виктор пожимает плечами. Вытирает щеку. Видимо, на нее пришелся поцелуй Силко. Берет тарелку, наполненную доверху едой. Смотрит. Кладет себе на колени. Ложкой расчерчивает середину, деля содержимое на две части. Протягивает ложку мне. Я спешу отказаться ради полного комфорта Виктора. Виктор хмурит брови знакомым образом. “Это одна из заунских традиций или привычек и после того, как я тебе перескажу две трети фольклора Зауна, что посвящены этой традиции, я пристыжу тебя, сказав, что ты не уважаешь традиции моего рода”. — Джейс, я всю жизнь, если ты не заметил, ем руками. И в Зауне всегда ели руками. Приборами едят зауниты, — он сглатывает, кадык дергается. Красиво. Так, что там Виктор говорит? — в тюрьме. — Ты ел только бутерброды, а их принято… А. И тут я вспоминаю, как десятилетия назад разрезал бутерброд на два треугольника, потом еще на два, и еще, и только потом насаживал на шпажку и ел, попутно разбирая на чертежи. И так ели все в Пилтовере. А потом я поступил в Академию, ничего не успевал – и отбросил пилтоверское приличие. Резал один раз треугольниками и ел руками. А Виктор даже этого не делал, если и удостаивался поесть. Сразу в руки, и пальцы облизать обязательно. И с таким аппетитом, что я тогда боялся, что он себе пальцы откусит, а потом за мои примется. Виктор ничего не говорит. Даже какой-нибудь неприличной шутки не к месту. Я пытаюсь улыбнуться, ожидая, что на сухих губах откроются трещинки. Не открылись. Но от этого легче не становится. Виктор берет руками ребра рыбы, нашпиговывает рисом и откусывает. Я ем ложкой. — Приятного аппетита? — Приятного аппетита.