Мгновение

Король Трандуил приносит горячее пряное вино, терпкое, как последние тёплые дни осени и лунные октябрьские ночи. Оно разливается памятью о позднем августе и жарких кострах, горчит немного и тут же раскрывается коричной сладостью. Бард делает глоток и отставляет бокал в сторону, потому что вино кружит голову и горит на губах украденным поцелуем. У Трандуила глаза серо-льдистые, холодные, как застывшее озеро, и волосы белее снега, а на них — пышный венец из остролиста с ягодами омелы, рассыпанными жемчугом по зелёным листьям. По плечам его ниспадает мягким теплом меховой плащ, а лицо бледно, как мрамор. Он — осколок другой зимы, такой, где без страха скользят по замёрзшей реке, оставляя за собой запутанные росчерки лезвиями коньков, и танцуют, разгорячённые, на притоптанном снегу. Он не из той зимы, где в полуразрушенном городе умирают люди. Где берега сторонятся, чтобы ненароком не взглянуть в глаза мёртвому дракону; где ветер воет в останках древних стен и скрещиваются тени гор и лесов. Трандуил смотрит на Барда внимательно, покачивает бокал в руке, и перстни тускло ловят отблеск огня из камина. Поленья — ручной пожар, ласковый, как кошка — тихо потрескивают. — Мои люди ценят помощь эльфов, — говорит Бард, когда его молчание без вина становится слишком громким, — но я хочу знать сразу, что ты попросишь взамен, государь. — Ничего, — отвечает Трандуил просто. Тихий смешок вырывается из его груди сквозь неподвижные губы, когда у Барда не получается скрыть недоверие. — Времена нынче наступают странные. Мне же лучше, если у моих границ будет сильное, пусть и маленькое, королевство, а не только туша дракона да развалины. Барду приходится этим довольствоваться. Эта зима даётся им много лучше предыдущей, когда они во внезапной тишине оглянулись после битвы у Эребора и оказались в городе своих предков, полнящемся призрачной болью и страхом. Когда пыль осела, у них появилось время испугаться. Бард не хотел, но готов был просить помощи у эльфов и гномов, но Трандуил не дал ему тогда об этом заговорить. — Я пришлю вам ещё припасов и тёплых вещей, и всё, что потребуется для восстановления домов. Эту зиму твои люди переживут, — пообещал он и ушёл так скоро, что Бард не успел спросить, зачем ему это и какой он потребует платы. Люди Дейла трудолюбивы и упорны, они отказывались сдаваться и умирать из чистого упрямства, но их было слишком мало. Гномы и эльфы присылали помощь, но у них были свои заботы и свои королевства, которые нужно было защищать. Бард знал, что и в их чертогах, как бы светлы они ни были, собираются в тёмных углах зловещие тени и дурные предчувствия. Бард научился их не винить, но и на них не рассчитывать. На вторую зиму Трандуил снова приходит сам, незваный, приносит вино и отголосок другой зимы и весёлого хруста наста под лёгкими шагами, а с ним приходит лекарь, который помогает победить начинавшуюся лихорадку. Барду нечем его благодарить, кроме слов, но Трандуил ни о чём не просит. — Я слышал, — говорит он, глядя в огонь, слишком задумчивый, чтобы казаться сейчас высокомерным, — что ты так и не стал королём. Бард хмурится, как всякий раз делает, когда об этом заходит речь. — Нет, — отвечает он. — Я не стану королём. Когда город будет отстроен, люди сами выберут, кто этого достоин. — Думается мне, они уже выбрали, — возражает Трандуил мягко. — Мне не нужна такая власть. — Бард отворачивается и не замечает чужого движения, оттого вздрагивает, когда ладонь Трандуила накрывает его собственную. Вздрагивает оттого, что кожа у него, белоснежного короля зимы, на самом деле тёплая. — Она уже твоя, разве не видишь? — спрашивает он и улыбается, приподняв кончик губ. Улыбка отражается на его лице, как пойманный в окне блеклый солнечный луч. — Ты прямой потомок последнего короля Дейла, убийца дракона, герой и их предводитель. Ты можешь сомневаться в себе целую вечность, но люди уже за тобой следуют. — Тогда корона ничего не изменит. Трандуил качает головой. — Они вручили тебе свои жизни и надежды. Им нужно увидеть, что ты их принимаешь. Бард вздыхает, и хмурится, и решается на ещё один глоток вина. — Признай, — говорит он, когда сладость бьёт в голову и внушает мысль, что дразнить эльфийского короля — хорошая идея, — тебе просто хочется вести беседы с другим королём, а не с простым лодочником. Трандуил усмехается, и на этот раз его взгляд теплеет. — Ты простым лодочником никогда не был. — Он опускается чуть ближе, как будто хочет поведать секрет, и тепло его тела волнами расходится по Бардову плечу и смешивается с вином. — Но раз уж тебе нужен повод, пусть будет так: игрушка, что я подарил твоей дочери, достойна только дочери короля. Бард неприкрыто смеётся, тихо и весело. Подарок, верно. На такое ответить ему и правда нечего. Трандуил приходит в Дейл ровно в тот день, когда Тильде исполняется десять лет. Когда заканчиваются приветствия и благодарности, он говорит, что у него есть ещё одно важное дело. Он подходит к Тильде, присаживается перед ней на колени — и этого уже достаточно, чтобы смутить маленькую девочку до пунцовых кончиков ушей — и протягивает подарок — это деревянная лошадка, сделанная столь искусно, что кажется, будто сейчас она забьёт копытами и бросится вскачь. Она и оживает, движимая маленьким, едва заметным заводным ключиком. Она стучит по столу крошечными копытцами, трясёт струящейся чёрной гривой, и крошечные камушки, прозрачные, как капельки росы, переливаются в изукрашенной ими сбруе. Тильда сморит заворожённо и выдавливает застенчивое «спасибо» только после ласкового напоминания Сигрид. У Барда бесконечно много вопросов, но он не задаёт ни один. Он отправляет детей к себе и до утра пьёт вино с эльфийским королём.

◊◊◊

Весна упоительна в своей свежести и цветочной сладости. Небо голубое и непрерывное, куда ни посмотри, до самого дальнего горизонта, солнечное почти до рези в глазах. Снег сходит рано этой весной, и даже на этой суровой земле зеленеют поднимающиеся травы. Свободные речки и ручейки звенят и бегут наперегонки с тёплым апрельским ветром. Дейл — жемчужина в короне севера. Гордые стены высятся над его улицами и площадями, яркие флаги реют на вершинах башен, и отовсюду доносится стук копыт, скрип тележных колёс и разговоры, бесконечный поток разговоров, обрывков фраз, составляющих лоскутное одеяло городской жизни. Бард слушает вполуха чей-то спор о цене на специи и позволяет ветру касаться лица через открытое окно в его — подумать страшно — кабинете. Бард смотрит вниз на занятых людей, спешащих на пёстрый рынок, и у него нет причин тревожиться. И всё же — грозовые тучи клубятся на юге, и север скрывается в плотном тумане. Мир полнится путаными слухами, неясными предвестьями и вдруг, будто не к слову вспомненными легендами. Бард, вопреки всем насмешкам Трандуила, хотел бы новостей от Гэндальфа: пусть будет одна сколь угодно мрачная, но ясная весть, чем тысячи размытых сплетен. — Не верь всему, что слышишь, — советует Трандуил на его тревоги, и Бард усмехается. — Значит, не множатся пауки в твоём лесу и нет от твоего сына вестей о тёмных тварях в горах на севере? — спрашивает он и, не отворачиваясь, ловит взгляд эльфийского владыки без прежнего смущения. Барда назвали королём, на него надели корону совсем другой весной, холодной и хмурой, в старом тронном зале. Серые своды, лишённые украшений, возвышались над ним, и каждый звук разносился эхом меж этих суровых стен. Это было несколько лет назад, и с тех пор поднялись городские стены, и зимы перестали пугать своей стужей. Сигрид вышла замуж и учится искусству целительства, Баин стал из новобранца настоящим стражником, а Тильда захочет уйти. Она не говорит этого ещё, но Бард уже это видит. Тильда носит с собой подаренную давно механическую лошадку, которая не сломалась и не потускнела за эти годы, и хочет разгадать её секрет и научиться создавать таких же. Бард не знает, как скажет ей, что ни гномы, ни эльфы не научат её мастерить игрушки: не из жадности, а потому лишь, что сейчас все их механизмы — для создания оружия и брони да для ведения осады. Никто о том не говорит открыто, но все они готовятся к войне. Сам Бард и сейчас слышит далёкий, почти теряющийся в общем шуме стук молота в кузнице. Там выплавляются новые чёрные стрелы. — Ты убил последнего дракона, — напоминает Трандуил. — Я знаю, — коротко отвечает Бард, а кузница всё не смолкает. Трандуил выглядит возмутительно беспечным и, кажется, живёт одной весной. Вино его прозрачно и легко, почти не пьянит даже, не приносит привычной хмельной тяжести, только голова кружится от его сладости. Он приходит позвать Барда на праздник весны в своём королевстве и не спешит уходить, получив отказ, только говорит о важности дипломатических отношений и пьёт вино, которое в стеклянном бокале плещется, как расплавленный солнечный луч. Бард отвечает, что их дипломатические отношения не с праздников начались и не на них держатся. Трандуил пожимает плечами и, расположившись на его, Барда, кресле, переплетает свою корону. Он вынимает подувянувшие цветы ветреницы и медуницы из замысловато свитых яблоневых ветвей и обвивает их свежими веточками недавно зацветшей сирени, бело-розовой, нежной, совсем невесомой в его руках. Когда стебельки прочно цепляются за ветви, цветочные шапки свободно падают на его волосы и вспархивают на каждый поворот головы. — Ты не можешь быть готов ко всему, — замечает Трандуил, возвращаясь к разговору о том, что между стрелами и праздниками Бард неизменно выбирает стрелы. — Ты не можешь успеть всего. Даже я — бессмертен и всё равно не успеваю. Бард легкомысленного тона не подхватывает. Он, хмурясь, выглядывает в окно, будто даже ясный полдень таит в себе опасность. — Я каждый день смотрю на эти стены, — говорит он, — и каждый день думаю, могло бы всё сложиться по-другому. Что могли бы сделать защитники Дейла тогда, чтобы он не был разрушен, чего им не хватило, чтобы убить дракона: стрел, солдат, решимости? Трандуил правит свою корону совершенно бесшумно, поэтому Бард не может этого услышать, но он чувствует, как замирает его работа. Как будто цветы, только что тревожимые его прикосновениями, вдруг теряют свой запах. Бард поворачивается и видит Трандуила задумавшимся над покорной веточкой сирени. — Что мы знаем о драконах, — говорит он наконец, и тон его Барду не нравится, как будто его голосом на него дышит тысячелетнее прошлое, — показывает, что убивает их лишь тот, кому это выбрано судьбой. Остальные умирают. Бард не знает, имеет ли право спросить, но Трандуил, как и всегда, опережает его мысли: — Хочешь узнать, что бывает, если встречаешься с драконом, которого не тебе суждено убить, и выживаешь? Бард молча кивает, и лицо Трандуила начинает преображаться. Кожа на его левой щеке натягивается и слезает с костей, растворяясь, как морок, обнажая мышцы. Рана расползается от губ до брови, как огонь по бумажному листу, и Трандуил кривится от боли или памяти о боли, смотрит на соцветие сирени и будто совсем его не видит, и сами цветы блекнут и поникают. Бард делает ему навстречу маленький шаг, который в небольшом кабинете ощущается огромным. У него из всех вопросов остаётся только один: — Тебе будет больно, если коснуться? Трандуил поднимает на него удивлённый взгляд, будто он ожидал услышать совсем не это. — Нет, — отвечает он, — уже нет. Бард кивает и делает ещё шаг. Опускается на колено, так что их лица оказываются почти вровень, и медленно, трепетно касается тонкой полоски чистой кожи на челюсти прямо под раной. Кончиком указательного пальца задевает волосы, а большой палец замирает в опасной близости от губ. Во взгляде Трандуила, в глазах серых, как тонкий весенний лёд, Бард видит отражение времени, необъятного, безучастного, беспощадно далёкого, и он уверен, что нет смертного, который рядом с ним не показался бы себе маленьким. Пока не чувствует ладони Трандуила на своём лице. Он не говорит больше ни слова, он просто его касается, задумчиво, как во сне, и всё его время омывает Барда ледяным потоком. Ему вдруг хочется говорить глупости, которых один король другому не должен позволять, но тут же приходит воспоминание: его ладонь так же на чужой щеке, горячей от лихорадки, дрожит, гладит, не может удержать, пока кожа под рукой не холодеет и не застывает мертвенной маской. И он не может, как никогда раньше не мог, это воспоминание отогнать. Оно вросло в него, как врастает корнями в землю древнее дерево, тоской и безнадёжной печалью, и Бард знает — по одному тому, как Трандуил касается его лица, — что перед ним стоит такое же воспоминание, должно быть, горше даже оттого, что оно с ним до конца вечности, а не одной смертной жизни. Поэтому Бард опускает руку с сожалением, но без сомнений и возвращается к окну. Эльфийский король вскоре уходит, прекрасный, как и прежде. От него остаются только медуницы и ветреницы на столе да веточка сирени.

◊◊◊

Проходит несколько лет, прежде чем у Барда заканчиваются причины не появляться на эльфийских праздниках — потому что, когда он снова говорит о сгущающейся тьме и подготовке к войне, Трандуил отметает это даже без слов, одним только раздражённым движением головы. Потом, правда, всё же добавляет: — Для войны время всегда найдётся, можешь даже и не заметить, как потратишь на неё весь отведённый тебе срок. Бард недовольно хмурится, когда Трандуил вот так указывает на то, что он смертен, будто в этом есть его вина, но в этот раз он чувствует за его словами что-то ещё, поэтому соглашается. Душные ночи середины лета пахнут грозой, которая всё никак не хочет разразиться, серые тучи медленно катятся в неподвижном воздухе, но жаркого солнца закрыть не могут. Готовясь к отъезду, пусть и недолгому, Бард отдаёт последние распоряжения, а сам о дожде беспокоится больше, чем о любой опасности. Баину наказывает не давать стражникам гарнизона расслабляться, Сигрид — меньше беспокоиться о лечении других и больше — о ребёнке, что должен у неё скоро родиться. К Тильде обращается мысленно, потому как она отправилась к гномам учиться тому, что они могут поведать ей о мире. Лихолесье зелено и пряно от цветущих трав, устилающих ковром поляны, жмущихся к дороге и поднимающихся у самого дворца на берегу реки, почти на скале, словно одного присутствия эльфов достаточно, чтобы лето расцветало и звенело птичьими голосами. Трандуил встречает Барда с улыбкой почти непривычно доброй, будто лето что-то отогрело в нём, глаза смотрят тепло, с затаённой радостью, из-под пышного венца тёмно-зелёных листьев. Между ними Бард рассматривает ягодки черники, и у него появляется мальчишеское и совершенно недостойное короля желание сорвать одну из них. — Приветствую тебя, — говорит Трандуил, раскрыв руки, как радушный хозяин. — Какие бы тревоги тебя ни томили, сегодня им здесь нет места. Пойдём. Бард следует за ним, осматривая дворец в скале с любопытством, поражаясь изяществу, с каким камень был превращён в воздушные узоры коридоров, галерей и залов. Они сплетаются в лабиринт, и, когда Бард ловит себя на мысли, что не может вспомнить, откуда они пришли, он говорит: — У людей есть поверье, что эльфы похищают людей. Тем, кто вошёл в их леса и попробовал их вина, не найти дороги назад. А если и удастся им вернуться, то лишь много лет спустя, изменившись до неузнаваемости. Трандуил оборачивается, удивлённый, и, должно быть, первый раз с их с Бардом знакомства смеётся — негромко, как шуршащий в листьях летних дождь. — Пей моё вино сегодня смело, а дорогу домой я тебе покажу. Бард кланяется с улыбкой и ждёт вечера, когда на поляне в лесу зажигаются костры, и появляются яства на столах, и музыканты берут в руки свои инструменты. Бард не собирается танцевать, потому что эльфы в танце безупречны до головокружения и легки, как тополиный пух, и ему не хочется мешать их грациозным движениям, но, когда танцевать его зовёт сам король, отступать уже поздно. У Трандуила глаза весёлые, шальные, в свете закатных костров блестят ярче самых драгоценных самоцветов; Бард залпом допивает бокал, который тянет весь вечер — вино насыщено вкусом ягод и яблок, сладко-терпкое, странное, всё хочется его распробовать, и не получается, — и принимает протянутую руку. Они кружатся под флейты и скорый ритм бойранов, и никто не обращает внимания на то, как неловки движения Барда, как он не успевает за музыкой, хотя не так уж она и быстра, как запьянел от одного только тепла. Трандуил ведёт его за собой в танце уверенно, но рук его Бард не чувствует, будто движется за самим ветром. Звёзды проносятся над ними на разрезанном верхушками деревьев небе, янтарные искры летят к нему от костра и затухают, не дотянувшись, и там же, между изумрудными мхами и ультрамариновой высью, на одну всего ночь в чистом смехе затихают тревоги Барда. Трандуил останавливается ровно у того же стола, откуда Барда пригласил, но не отпускает, и теперь он его руки чувствует: одну на плече, вторую в волосах на затылке. Ею он чуть надавливает, так что их лбы соприкасаются, путаются волосы и дыхание, и говорит: — Я знаю, чего ты боишься, я тоже этого боюсь. Я помню о войне, думаю о ней ежедневно, ежечасно, если не о той, что будет, так о тех, что были. Дай мне хоть на минуту о ней забыть. Барда оглушает его шёпот и треск огня, и он молчит, пока тени пляшут на золотой вышивке королевского воротника. Когда Трандуил выпрямляется, его рука соскальзывает чуть в сторону, на шею, где он чувствует, как быстро бьётся после танца его сердце. В потемневших глазах отражением нерушимого одиночества светит луна. — Ты — мгновение в моей жизни, — говорит Трандуил. — Секунда в вечности. Это и вопрос, и решение. От этого перехватывает дыхание, и этому нельзя противиться, и об этом нельзя жалеть. — Иногда мгновения — это всё, что у нас есть, — отвечает Бард тихо. Он говорит о мгновении между долгим миром и первой пущенной стрелой, между первой каплей дождя и ливнем, между тем, как дыхание касается губ и как эльфийский король его целует. Трандуил его почти не держит, руки невесомо касаются плеч, и поцелуй его мягкий и бережный, ничего не требующий, но не от сомнения или робости, а только потому, что сам король так захотел. Губы его пьянее и ярче вина, будто вся сладость и горечь хмеля собрана на них, и Бард тянется им навстречу, делает недостающие полшага, чтобы прижаться и почувствовать тепло, пропустить меж пальцев шёлк волос и запутаться в них так смело, будто он имеет на это право. Трандуил поцелуя не ускоряет, но смыкает объятья у Барда за спиной — и больше его не отпускает.

◊◊◊

Осень цветёт вереском. Бард смотрит на лиловые пустоши под серым небом, на хищное зарево далеко на юге, которое молниями сверкает в клубящихся чёрных тучах, и мрачно хмурится, сцепив в замок сухие пальцы. Ему не хочется превращаться в брюзгливого старика, что ходит, потрясая клюкой, и извергает предостережения о том, что все и так знают, но, кажется, больше ему ничего не остаётся. Впрочем, когда Баин заверяет, что до этого ему далеко, ведь у него ещё даже нет клюки, Бард находит в себе силы улыбнуться. Странно, но он совсем не помнит, как поседел, будто это случилось за одну ночь и чёрные волосы оказались вдруг серыми. Бард рассеянно трёт бороду и идёт смотреть, как туманные силуэты Железных Холмов на минуту озаряются золотом восходящего солнца. Потом оно скрывается за тучами, и начинается долгий день не многим яснее ночи. Отчего-то ему не хочется с этой сединой показываться Трандуилу, словно не должно королю вечно юному, как весеннее солнце, видеть чужую старость, но Трандуил, конечно, от этой человеческой слабости отмахивается. Касается испещрённого морщинами лица Барда и смотрит так, будто их нет вовсе. — Пусть это всего лишь мгновение, но оно ещё не прошло, — говорит он, и обнимает за плечи, и позволяет заснуть у себя на груди. А иногда говорит: — Быть может, и мой срок отмерен, и все мы завтра умрём. — Бард знает уже, что это не равнодушие и беспечность, а гордость и нежелание склоняться перед страхом смерти. Он не желает бояться тоже. Но не может не думать, что война на самом пороге — вот всё его наследство своим детям и своему народу. Он повёл бы их в битву сам, но, как бы быстро ни сгущалась тьма, время его убегает быстрее. Останется Баин, капитан стражи, и Сигрид, главная целительница в госпитале, и Тильда, мечтавшая создавать заводных лошадок, а вместо этого делающая механизмы войны. Если Барду не страшно за себя и за целый мир, ему страшно за них троих. — Война — не твоя вина, — говорит Трандуил мягко, угадывающий его мысли — потому, должно быть, что это и его мысли тоже. — Если ты сможешь, — просит Бард, — ты присмотришь за ними? — Если смогу, — кивает Трандуил. Дождь за окном идёт плотной стеной, барабаня в окно яростно и отчаянно, и за ним не видно ни вересковых полей, ни твердыни Одинокой Горы, ни даже соседней башни. Трандуил вертит в руках резной бокал, но не пьёт, смотрит, как тёмное вино ловит блики от одинокой свечи, которую зажгли слишком рано даже по осенним меркам. В серой полутьме комнаты Барду не отвести взгляд от его белых, как первый снег, волос и венка из золотых кленовых листьев и алого бересклета. Венок лежит на столе, отбрасывая на благородное дерево тонкие узорные тени, и Бард натыкается на него взглядом всякий раз, как берёт очередной лист бумаги, пытается вчитаться и откладывает в сторону, потому что мысли расплываются, как круги на воде. Устав понапрасну напрягать глаза, отходит к окну, словно можно что-то рассмотреть за водопадом на стекле, и чувствует, как Трандуил обнимает его со спины. Подходит неслышно, не выдавая себя ни звуком шагов, ни шелестом одежд, но за столько лет это перестаёт пугать. От Трандуила пахнет мокрой землёй и хвойным лесом, он упирает подбородок Барду в плечо и говорит задумчиво, как говорят о снах и несбывшихся надеждах: — Может быть, мне стоило поступить, как эльфийским девам, полюбившим людей, и обменять своё бессмертие на одну смертную жизнь? Бард смотрит на его мутное отражение в окне, кажущееся очень далёким, и не может даже на мгновение представить это лицо стареющим, этого короля — добровольно оставляющим свой народ, а себя — принимающим такой дар. — Не береди себе душу тем, чего ты на самом деле не желаешь. Трандуил на это тихо хмыкает и ничего не отвечает.

◊◊◊

Через несколько лет одиночные нападения орков на путников выливаются в войну, но Бард её уже не застаёт. Трандуил пытается, как обещал, присмотреть за его детьми, но это они приходят ему на помощь с хитроумными арбалетами и чёрными стрелами, пробивающими шкуры троллей. Трандуил видит в них столько черт Барда, что щемит сердце, но это он оставляет на потом. Когда вместе с суровым Баином они разрушат Дол Гулдур, когда Сигрид — работающая без отдыха, будто ей тоже, как эльфийским лекарям, не нужен сон — исцелит своих раненых, когда маленькая яростная Тильда отложит в сторону свой меч, тогда он задумается, как холодна эта весна, несмотря на радость победы. Когда старшие дети возвращаются восстанавливать город после войны, Тильда отправляется с эльфами Лихолесья в Гондор приветствовать его нового короля, но в последний момент застывает у подножия огромного Белого Города, возвышающегося над её головой, и не решается сделать шаг. Трандуил успевает заметить её, не дрогнувшую ни в одной битве, но робко замершую перед величием Минас-Тирита. Он сам спешит больше, чем готов признаться, на встречу с сыном, которого не видел слишком долго, но у него хватает времени на одну улыбку. Тильда кивает ему и бесстрашно делает шаг к празднествам, переговорам и будущему миру. В следующий раз они встречаются много лет спустя, случайно. Кожа Тильды потемнела и загрубела от ветров многих странствий, но глаза её улыбаются всегда, мягко и немного устало. Трандуил любил эту черту в Барде и узнаёт её с радостью, как старого знакомого. Они смотрят, как шумит море и кричат чайки, кружась в светлом небе, как в отдалении эльфы плавно поднимаются на серебряный корабль, который отправится на Запад, и никто из них не оглядывается назад. — Ты отправишься с ними? — спрашивает она. — Не на этом корабле, — отвечает он. — Не сейчас. Когда море увлечёт за собой Леголаса. Когда короли Дейла перестанут улыбаться ему знакомой улыбкой. Когда в лесах не останется и призраков тех, кого он любил. Тогда он взойдёт на свой корабль с золотыми парусами, но пока — он обещал вернуться домой.