Невеста Зимника

      — Говорю тебе, бесовщина!       — Батюшки, что ж творится-то. Уйка-то уверена? Все ж она ей падчерица…       До промерзших ушей донеслись перешептывания взрослых голосов. Мирина вздрогнула, с ужасом понимая к кому были обращены эти слова. Подхватив плетеную корзину с постиранными платьями, девица поспешила прочь. Её трясущиеся ладони сводило от холода, а щеки раскраснелись после интенсивного полоскания тяжелой ткани в студеной воде.       Не заметила Мирина, что пока она торопилась унести корзинку прочь, ей на встречу вышла чья-то фигура. Резкое и неожиданное препятствие повалило её прямо на мокрый снег, который резанул холодом голую кожу рук. Девица подняла глаза и замерла, чувствуя, как к ушам от стыда приливает кровь, а от страха сердце падает в пятки. Перед ней стоял, склонившись, чуть ли не самый завидный парень во всей деревне. Ярослав.       — Не ушиблась?       — Н-нет.       Его рука тут же потянулась, чтобы предложить помощь, а завороженная таким поступком девица не смогла отказаться. Лишь встав, она обратила внимание, что корзинка стояла на земле. Только она собиралась потянуться за ней, как Ярослав опередил её и подхватил всё белье всего лишь одной рукой.       — Давай помогу, а?       — Но матушка…       — Что же?! Тебя с лета по зиму не видать, а я может познакомиться с тобой хотел.       Не смогла девица на такое возразить. Пришлось плестись за болтливым молодцем почти до самого забора, да отвечать на всякие неудобные вопросы. От чего на сеновал не ходит, почему на праздники убегает? Хорошо, что не успел подкопаться в самую глубь, пришлось расставаться, да дать обещание повидаться у костра общего. Вся молодежь деревенская должна была прийти и помогать взывать к зимнему духу, чтобы холод ослабить, ведь морозы этой зимой особо были суровые.       Мирина донесла вещи до дома, поправив исписанный ситцевый платок — наследие любимой матушки. Отдышавшись, она отворила дверь избы, как можно тише заходя внутрь. Плечи тут же поджались от звука резкого удара скалкой о стол. Мачеха месила тесто, раскатывая его в ровный пласт и не бросала взгляда на вошедшую фигурку девицы. В углу избы от её тяжелых ударов вздрагивали даже бедные куры, не смея кудахтать громче положенного. Девица прошла к печи и подбросила дров, но лишь корзинка коснулась пола, всё тело пробрало мурашками от стальных ноток в голосе новой родительницы:       — Зачем стиранное в дом затащила? Вешать сразу надо, балда.       — Я лишь зашла отогреться, матушка… Нынче мороз уж слишком колючий.       — Всегда-то у тебя отговорки найдутся. А как по лесу часами гулять, так ты по-чудному не мерзнешь! Быстро вешай, пока не пришибла!       Девицу, словно ветром, тут же сдуло обратно за порог. Злая Уйка была страшнее любого мороза. Да и так даже лучше! Летом ведь мачеха падчерицу из дому не пускала далеко, не позволяя веселиться. Лишь зимой она могла гулять средь жителей деревни, да слушать разговоры около проруби за мойкой белья. Оно всегда было у них с отцом чуть красивее, чем у остальных. Матушка у Мирины была искусной мастерицей, славящейся своей вышивкой, и любила практиковать ремесло на любом клочке ткани, будь то перина или платок.. А вот Уйка напротив, была бабой сильной, хозяйство держала железной и крепкой рукой, предпочитая работу с вышивкой отдавать падчерице или любимой дочурке. От того и боялась Мирина ей слово поперек сказать. Отец всегда дочери говорил быть к Уйке ласковей, с надеждой, что та оттает со временем. Но годы шли…       Пока девица развешивала белье, в дом с криком забежала фигура в знакомом кожаном тулупе. Чересчур высокий голосок звал Уйку по имени, нещадно прося внимания. Сквозь маленькое оконце было видно, как Глаша, сводная сестрица, жалобно хваталась за мачехину юбку. Опять что-то ей не угодило, хотя старшая догадывалась, что дело в Ярославе. Мирина вздохнула, понимая, что возможно останется сегодня с куском хлеба вместо ужина. Излюбленные наказания за несовершенную провинность. Но она прощала. Уйка, пусть и понаслышке, но сильно горевала после потери мужа, а с отцом Мирины сошлась по схожей беде. Два разбитых сердца, пытавшихся залечить друг друга. Жалко ей было. И потому не могла девица на мачеху злиться. А уж на сестру и подавно, не представляя совершенно, как бы смогла она вырасти без любимого родителя.       Дверь с грохотом отворилась и Уйка с искривленной от злости гримасой принялась взглядом искать падчерицу, метая молнии.       — Ринка, а ну сюда!       Пришлось выходить из-за белоснежного щита, да с повинной идти навстречу разъяренной бабе. Подхватила женщина девицу за ухо, поволокла в дом, причитая:       — По мужикам ходит, ишь мне тут!       — Матушка, одумайтесь!       — Я всё видела! Шла и глазенки строила, и не кому-то, а Ярославу! А он ей еще и корзинку нёс! Маменька, она специально…       Глашино пухлое личико все блестело от льющихся горячих слез. Мирина же не позволяла себе проливать и слезинки от боли. Уйка отпихнула её к печи и нависла, словно коршун, жаждущий одним четким движением раздавить мелкую мышь. Долго она смотрела, гневно ворчала и вдруг улыбнулась. Развернувшись, пошла к сундуку и стала доставать Глашины лучшие вещи. Нарядную юбку, шерстяную накидку, теплую расписную шапку. А следом бросила всё прямо в падчерицу. Сестрице это сразу же не понравилось. — Пока кликать распутной девкой не начали, да пока отца не опозорила, будем тебя сватать. Так что наряжайся!       — Мама! Неужели за Ярослава?! — охнула и побледнела Глаша.       — Сегодня найдется жених получше. Подходящий нашей Ринке.       Девица с ужасом глядела, как женщина бросает ей под ноги всё остальное. К кому ж ей свататься? Ярослав и то был одним, если не единственным, из парней, что вообще к ней обращались. Однако уж решила Мирина не перечить мачехе, послушно одевая на себя дорогие расшитые вещи.       Женщина весьма скоро сыскала ей извозчика, но не сказала ни куда Мирине отправляться, ни кто её жених. Лишь строго наказала сделать так, как он скажет, а сама что-то нашептала старику и всучила мешок за пазуху.       — Матушка, а как же батюшка…       — Навестишь, когда с женишком устроишься. Он у тебя недюжинными богатствами обладает, уж один раз повидаться точно сможете.       Не добрая улыбка тронула губы Уйки. Мирина ещё больше не захотела садиться в сани, но хмурый извозчик с седыми бровями вякнул, да так, что мигом девица оказалась на жестком сидении саней. Мачеха швырнула ей на колени платок её матери, после чего громко хлопнула о дерево саней, заставив лошадей резко тронуться с места. Мирина лишь успела обернуться, да ноги к себе поджала.       Долго-долго окутанные белым снегом сосны, ели и березы сменяли друг друга. Лишь когда солнце уже наполовину спряталось за горизонт, извозчик вдруг резко натянул поводья, заставляя сани встать посреди лесной дороги. Задремавшая Мирина мигом очнулась, чуть сжимая платок и осматриваясь.       — Иди с возу, Ринка.       — Здесь?       — Дальше ходу нет.       Девица поджала губы, но все же слезла, подходя к старику. Тот взглянул на неё, и то ли жалость тронула его, то ли просто из прихоти, но дал он ей сверток потрепанный, но теплый от жара сердца, да фонарь походный.       — Уйка наказала оставить тебя у дороги, но вот что… Иди-ка ты прямичком на восток. Авось наткнешься на деревушку соседнюю, а, может, и лесничие подберут. Но знай, обратно ходу уж нет. Главное не засыпай, Ринка.       Увидел он, что глаза девичьи благодарностью налились, а сама она лишь улыбнулась ему.       — Ступайте, дядюшко. Благодарю вас сердечно за мою первую поездку на таких искусных санях. Скажите только… Матушка не поведала ли вам кто жених мой?       — Сказала, что будешь ты сосватана духу лесному, Зимнику.       — Спасибо, дядюшко. Доброго вам пути!       — Прощай…       С этими словами покинул её мужик, оставив в полумраке зимних сумерек. Нечего делать было. Мирина повязала свой платок, поправила варежки, да побрела в том направлении, в котором ей указали.       Шаг, другой. Тишина леса её не сильно пугала. На самом деле он был ей роднее дома, где давно хозяйством управляла Уйка. Сердце только болело, что с батюшкой она все же не простилась, как подобает. Он у неё работящий был, иногда по нескольку дней пропадал, но всегда первым делом приходил с дочерью повидаться.       Горячие слезы потекли по обожженным морозом щекам. Горевала Мирина. По батюшке, по дому, по теплу родной печки, по тихому кудахтанью куриц. Лишь хруст снега сопровождал её во мраке лесной глуши.       Долго шла Мирина. Время перевалило далеко за полночь. В подаренном свертке оказался кусок свежей лепешки, спасавший от голода. Ноги все онемели от долгой ходьбы по глубокому снегу. Иногда Мирина думала, что это всё воды одной огромной реки, текущей по всей земле лишь три месяца в году. И каждый раз она к чему-то приходит. А вот к чему придет сама девица, увы, было ей не ясно.       Наверняка в её деревушке уже во всю пляшут у костра, да умаливают хранителя зимы. И только она, Мирина, бредет к нему на встречу. Правда, за долгое время она уже притомилась. Ничего ведь дурного нет в том, чтобы прилечь на опавшие еловые ветки? Вот и Мирина, ощутив усталость, присела прямо под двумя крохотными елочками, что среди больших стволов так напоминали ей её саму.       Фонарь грозился погаснуть, но девица прижала его оледенелыми руками к груди, словно последний лучик солнца. Больше не слышно было хруста снега под ногами, а пугающий треск веток не заставлял идти быстрее. Чаща встретила её молчанием и редко гуляющим ветром, который напоминал колыбельную своим свистом. Веки тяжелели и Мирине вспомнились слова извозчика, строго наказавшие ни в коем случае не засыпать. Не засыпать…       — Тепло ли тебе, девица?       Голос раздался будто у самого уха. Знакомый или нет, Мирина не могла разобрать. Вспомнилось, как в холодные ночи отец подбрасывал дров в печку и также спрашивал её. На лице бедняжки засияла слабая улыбка.       — Тепло…       Задул ветер. Снежинки стали скапливаться на едва дрожащих коленях. Голос же все продолжал спрашивать:       — А так, тепло ли?       — Тепло… Словно периной мягкой укрыли…       Зубы лишь слегка постукивали при ответе, пока голос все больше угасал. Задуло столь сильно, что был слышен свист, а кроны деревьев зашуршали. Мирина же совсем не боялась. Лес пел ей колыбельную.       — И даже теперь тебе тепло?       — Да… Как дома.       Все стихло. Девица подумала, что это сон, а потому чуть приоткрыла тяжелые веки, глядя перед собой. В свете фонаря встретились ей два сияющих осколка льда. Они глядели на неё, внимательно изучая. Голос вдруг спросил:       — Кто же ты?       — Я… Мирина, — ответила она. Однако вспоминая, что теперь она не просто девица из деревушки, тихо добавила. — Невеста Зимника…       Голос больше ничего ей не ответил. Лишь сильная волна усталости накрыла девицу с головой, а потому опустила она свои веки и тихо уснула, лишь извинившись в мыслях перед дяденькой, что не смогла исполнить указание.

***

      Разбудил её треск дров, чей-то топот, да тихие бормотания. Мирина с неохотой открыла глаза и заприметила, что перед ней не лес, и даже не дом родной, а незнакомый деревянный потолок, расписанный голубыми узорами, будто иней, расползающийся по поверхности воды в начале декабря. В доме приятно пахло еловыми иголками и шишками, а она была укрыта медвежьей шкурой и дорогой тяжелой шубой.       Девица приподнялась на локотках и аккуратно выглянула из-за печи. Первое, за что глаз её зоркий зацепился, был огромный стол, усыпанный сушеными травами, да соломой. Добротный и дубовый, с такими же расписными ножками, а рядом сушеные еловые ветки. Прямо как те, в которых она и уснула.       — Очнулась?       Девица вздрогнула, резко повернув голову в сторону незнакомца рядом с печкой и тут же поразилась. Белые, словно снег, волосы струились по широким плечам юноши, а его небесно-голубые глаза с нескрываемым любопытством оглядывали её. Щеки девичьи вмиг заалели, пока у незнакомца на лице заиграла ухмылка. Он отошел к сундуку и, покопавшись, вытащил ей поразительной красоты сарафан с голубыми вставками, да расшитыми серебром рукавами, а следом и такую же узорчатую душегрею.             — Раз встала, спускайся. Голодна?       — Да.       Кивнула Мирина, смущенно натянув к носу шубу, пока ей передали новые вещи. Однако она не поспешила надеть их, разглядывая поблёскивание нитей серебра. Они, словно иней на стекле, расползались в разные стороны, обвивая рукава и струясь прямо к подолу сарафана. Словно дорогая матушка приложила к этому руку.       — Нравится?       Спросил у неё незнакомец. И девица впервые после пробуждения улыбнулась с теплотой.       — Очень.       Сарафан и душегрея были Мирине велики. Хотя, таковыми были все вещи, что у неё имелись. Девица всегда выглядела худощаво, лишь румяные щечки и круглое личико с низкой длинной косой делали её здоровой в глазах односельчан. Но все равно, никто из-за мачехи не подходил.       — Так не пойдёт, — хмуро молвил незнакомец, — ну-ка обернись вокруг себя три раза.       Девица послушалась, подобрала юбку и покружилась. На третий оборот, как по волшебству, стал ей в пору и сарафан, и душегрея, от чего она удивленно оглядела себя.       — Как так?!       — То магия моя.       Гордо вздернул нос незнакомец. Мирина охнула, глазки её раскрылись, словно блюдца. Впервые она видела настоящего колдуна и впервые ощутила волшебство на самой себе. Юноша же, отчего-то недовольно нахмурил брови.       — Боишься?       — Нет-нет! — поспешила заверить его Мирина, — я раньше никогда магии не видала. Поговаривали, что колдуны жуткие, но… ты другой.       — Другой, говоришь? А откуда тебе знать? — вдруг хитро, словно лис, растянулся в улыбке юноша, подходя к Мирине ближе.       Девица ощутила совсем не человеческое тепло, а словно её обдал легкий холодок. Но глядя в глаза незнакомца, совсем она не ощущала угрозы. И лишь улыбнувшись тому, она ответила:       — По глазам твоим всё вижу… Добрые они, и глубокие, будто лёд.       Юноша замолчал, пока улыбка медленно сошла с лица, оставив место удивлению. И резко отойдя, он лишь прокашлялся, уперев руки в бока.       — Чтоб ты знала, я не такой добряк. Будешь помогать мне и дедушке по хозяйству.       — Как славно! — радостно молвила девица, но тут же притихла, смущенно взяв косу светлых волос в руки, — я многое умею.       Незнакомец оглядел её с любопытством и сомнением. Похоже не думал, что девица так охотно этому согласится. Ведь изба не малая, а вещей и правда много.       — Хорош, первым делом надо подмести полы. Дедушка вечером вернется, а до того ещё куча дел. Я снаружи буду, а ты похозяйничай, — он схватил кафтан и шапку, правда прямо на пороге обернулся, — ах да, метла у нас немного сварлива.       Мирина удивленно поглядела ему вслед, оставшись одной. Метелку она нашла в углу, с повязанной на неё синей ленточкой. Мирине она показалась очень красивой. Но только девица протянула к ней руку, как взметнулась метла в воздух и тут же упорхнула от неё прочь. Поразилась Мирина такому чуду, но попробовала подойти и вновь взяться за метлу. Та снова отскочила, на этот раз даже взметнула на девицу пыль с золой из-под печи. Но девица лишь улыбнулась.       — Метелка-метелка, ты здесь хозяйка. Прости, что сразу взять хотела, не спросив разрешения.       Метла повернулась к ней, однако даваться всё равно не хотела. Видимо прав был тот юноша, характер у неё был непростой. Мирина оглядела просторную комнату, заметив, что пусть и была она опрятна, но всё же не хватало здесь женской руки. Где-то завалялись иголки, да травинки, где-то виднелась горка пыли, а окна были не тертые, мутные.       — Метелка-метелка, твой дом такой красивый, — искренне улыбнулась Мирина,— здесь столько трав, да соломы…А печка такая большая, да узорами вся покрытая, как и избушка. Тут живут искусных дел мастера. Видать, трудно одной всё мести?       Метла и правда, словно загрустив, склонилась в сторону девицы. Гостья аккуратно подошла и легонько её коснулась.       — Дорогая мятелка, позволь же помочь тебе. Я смогу пролезть там, где ты не сможешь, подсоблю на верхних полках. Не могу я не отблагодарить спасителей своих.       Та постояла, да сама к Мирине в руки и прыгнула, дав своё согласие. Девица заулыбалась, поблагодарила ту, да начала усердно мести. Недооценила она, сколько же пыли, да мелких обрубков пряталось в самых разных уголках избы. Заметя всё в угол, девица довольно огляделась и поставила метлу прямо на кучку.       — Домовому небось понравится, такая куча, что покопошиться не грех. Спасибо тебе, метелка.       Только она обратилась к ней, в дом снова вошел тот самый юноша. Весь в снегу, он отряхнулся, да с удивлением оглядел полы.       — Неужто совладала с нашей метлой?       — Она была очень добра ко мне.       Мирина смущенно потеребила косу, чувствуя на себе пристальный взгляд юноши.       — Что ж, это не всё, что нужно сделать. Видишь травы на столе? Нужно перебрать, да сделать пучки. А я на речку, справишься?       — Справлюсь, — кивнула девица. Хотела она спросить незнакомца, как зовут его, но не успела. Его словно ветром, тут же сдуло за порог.       Села Мирина за стол, в самое начало, да огляделась. Рядом с ней лежали молодые березовые и дубовые ветки, полынь, крапива, мята. Все, к чему она так привыкла. Удивительно было некоторые травы видеть свежими, словно только собранными, но, вероятно, то снова была магия её спасителя. Засучив рукава, принялась Мирина за дело. Начала с веток, так как нужны они будут для баньки, а значит надо крепко перевязать. Отбирала и зачищала она каждую веточку, усердно и кропотливо, делая веники, да пучки. Но вот что странно, травок на столе меньше не становилось, да и веников будто бы не прибавлялось, а скоро уж вечереть должно было. И тут Мирина поняла: опять чудит кто-то. Метнула она, было, взгляд на метелку, но та стояла в уголке, не шелохнувшись. Значит не она. И тут в голову пришла одна мысль.       — Хозяюшко дома сего, уж не ты ли проказничаешь?       Тихонько произнесла себе под нос девица, затихнув. В ответ ей раздался лишь треск поленьев в печи, да шорох в уголке. Видать и правда, Домовой над гостьей решил подшутить. Мирина его проказы знала хорошо. Когда летом приходилось на двору гулять, да весь день за хозяйством глядеть за место Уйки и Глаши, частенько болтала она с их Домовенком, чтобы совсем уж с ума не сойти. Улыбнувшись от воспоминаний, девица решила дать другу новому привыкнуть к ней. Встав из-за стола, Мирина прошла к печи, найдя свою одежку на лавке. Под платком её матушки нашлись и бусы, что всучила ей Уйка. Красивые они были, красные, словно ягодки рябины. Завернув их в платок, Мирина отошла к метле, подлезая к укромному уголку за печкой, да так и положила платок туда. И лишь отойдя на пару шагов, вслух произнесла:       — Хозяин-батюшко, побалуйся подарком моим, да дай мне работу важную закончить. А вечером я тебе хлеба положу, да сладенького чего.       Сначала ответом ей была лишь тишина. Мирина уже подумала, что не захотел он принимать от неё подарки, но легкий, едва уловимый звук колокольчика убедил её в обратном. С теплой улыбкой принялась она снова за дело. На сей раз веники заплетались легко, как нужно и совсем не убавляли в количестве. Все травки были Мириной перебраны, а как только закончила она с последним пучком, дверь снова отворилась. Незнакомец зашел с ведром и перекинутой через плечо удочкой, но, как и прежде, раздеваться не стал, лишь бросив взгляд на чистый не заваленный стол, присвистнув.       — И с Кузьмичем познакомилась, гляжу?       — Да, он, конечно, пошалил, но я оставила ему на игры бусы.       — Хах, ну раз и с ним сладила, то и с ужином на всех управишься?       Мирина с любопытством в ведерко глянула и ахнула. Там плескалась удивительной красоты рыба. Её чешуя переливалась всеми цветами северного сияния.       — Я пойду закончу дела, вернусь уж поди с дедом вместе. С этими словами, он исчез, оставив ведро у стола. Мирина присела около ведра, да стала осматривать рыбу. Та ели помещалась в ведро, постоянно пытаясь двинуться. Стало девице её жаль, но только она собиралась её коснуться, как высунулась рыбеха и глядит прямо ей в глаза.       — Не режь меня, красна девица, — печально сказала рыба. Голос её звучал, как тихий звон хрустальных колокольчиков, пока в огромных глазках-бусинках отражалась мольба. — Отпусти в прорубь, и я отблагодарю тебя.       — Но мне наказали сделать ужин…       — Я не простая тварь для ухи, — воскликнула рыба, — живу я в источнике, что в сердце ельника бьёт. Моя жизнь – в той воде, а та вода – жизнь всего вокруг. Убьёшь меня и иссохнет ключ, потускнеют родники.              Слова пробудили в Мирине давние воспоминания. Она вспомнила свою речушку у деревни, как поили из него скотину, как бабы полоскали бельё, смеясь, пока она сидела у оконца и Уйкины наказы выполняла. Вспомнила батюшки слова, сказанные у такого же родника, когда они гуляли по лесу: «Вода – она живая. Её беречь надо, как дитя. Кто воду губит, тот душу свою сушит».       Она быстро утерла выступившие слезы, взяла ведерко и стащила сверху ту самую шубу, которой была накрыта. Надев её, она тихонько вышла из дому, глянув на небо. Солнце клонилось к горизонту, но держалось ещё высоко и Мирина поспешила прямо к реке, к чёрной проруби, которую увидала с порога.       Было немножко страшно вот так ускользать, но мольба столь прекрасной рыбы не могла не тронуть её сердца. Опустившись на колени, она склонилась над тёмной водой.       — Иди, — выдохнула Мирина. — Береги себя.       Рыба встрепенулась, один мощный взмах хвостом, обрызгавшим её ледяной водой из ведра, и золотая вспышка скользнула вглубь, растворившись во мраке. На дне заблестела одна единственная золотая чешуйка. Мирина подняла её и спрятала за пазуху, у сердца, будто теперь это её маленькое сокровище. Теперь нужно было думать об ужине.       Стол был пуст. Девицу накрыло волной беспокойства. Что она принесет в горшке? Мирина с беспокойством обвела взглядом все полки горницы, которую обнаружила по возвращение в дом. Все знакомые припасы казались слишком простыми для таких богатых мастеров, как её спасители. Как их можно потчевать безвкусной похлебкой?       И тут услышала она из-за печки шорох. Маленький, размером с кошку, и такой же усатый дедушка сидел на полатях и смотрел на неё умными, как у лесной мыши, глазами. Он что-то держал в лапках. Словно приняв решение, он скользнул вниз по гладкому бревну, подбежал к ножке стола и, фыркнув, положил к её ногам небольшой, замысловато свернутый узелок из березовой коры и сухого мха.       — На, — буркнул он и сразу же скрылся в тени, будто смутившись собственной щедрости, пока из-за печи случайно выкатилась одна из красных бусин.       Мирина осторожно развернула узелок. Внутри лежало припасенное, отборное, сокровище. Горсть сушеных рыжиков, таких темно-оранжевых, что они чудились девице медными монетками, выплавленными из осеннего солнца. Несколько сморщенных, но ароматных черных груздей, вымоченных и просушенных по всем правилам, и щепоть лисичек, похожих на засушенное золото листьев осени.       Сердце Мирины дрогнуло от теплоты. Она не осталась одна. Домовой, хранитель очага, поделился с ней самым ценным — запасами, которые делают дом теплым даже в лютую стужу. Нельзя было терять ни минутки! Скоро должны были поспеть хозяева, а у неё ничего не готово.       Она ловко, будто играючи, пересыпала грибы в глиняный горшок и залила их чистой колодезной водой. Они упали на дно, начали оживать, медленно расправляя складки, словно ожившие весной цветы. Пока лесные дары отдавали настою свою силу, Мирина взялась за остальное. Квашеная капуста из бочонка, лук с косы, горсть моченой брусники, всё это теперь было одним целым.       Готовое блюдо уже скоро дымилось в горшке, рыже-янтарное, густое, испещренное темными крапинками груздей и золотыми блестками лисичек. К нему шла душистая и румяная лепешка. Только она сумела вытащить её из печи, дверь отворилась. Юноша стянул с себя шапку, затем и кафтан, отряхнув от осевшего снега и прошел в дом.       Его взгляд, любопытный и глубокий, сразу же упал на пустой стол, а затем на большой дымящийся горшок, стоявший на деревянном поставе рядом с печью. На его лицо наползла веселая улыбка.       — Ну что, невеста Зимника, — произнес он играюче, и его голос прозвучал как лёгкий морозец. — Покажи, чем ты решила почтить моего деда. Где же рыба с сияющей чешуей?       Сердце, как звон церковного колокола, стучало где-то в горле. Не молвив и словца, она подошла к горшку, взяла большую дубовую ложку, зачерпнула густую, дымящуюся похлебку и разлила её по глубоким глиняным мискам. Пар поднялся столбом, унося с собой сложный, теплый, смолисто-кислый аромат.       Незнакомец сел, недоверчиво, но с интересом, покосившись на содержимое своей миски. Он взял ложку, как берут орудие, крепко и четко. Зачерпнул немного, подул и отправил в рот.       Его брови, тонкие и светлые, как иней, поползли вверх, сменяясь чистым недоумением, а затем — осознанным вниманием. Он прожевал медленно, с закрытым ртом, изучая вкус. — Грибы, — молвил он. — Рыжики, грузди… И капуста. И… брусника?       Его тон уже не был шутливым, будто у деревенского задиры, а уже более заинтригованным. Он сделал ещё один глоток, больший, уже не дуя. Он перестал анализировать и начал есть — жадно, по-мужски, глубоко зачерпывая густую основу с крупой.       — Сытная, — наконец выдохнул он, отстраняясь от почти пустой миски. Теперь глядел он на Мирину уже совершенно иначе. — И… цельная. Вкус держится, не разваливается. Как ты смогла…?       Он не успел договорить. Дверь, не скрипнув, отворилась сама, и в избу вошёл Зимник, занося в дом прохладу. Он не был гигантом, но пространство вокруг него сразу же стало плотнее и тише. Воздух превратился в хрусталь, а тело окутывал легкий мороз. Его длинная седая борода струилась, как тоненькие полоски изморози на стекле, а глаза были цвета спокойной зимней ночи — темно-синие, почти черные, и бездонные. Он не сказал ни слова, лишь кратко кивнул внуку, взглядом велев не вставать, и медленно занял место во главе стола. Истинный хозяин сея места явился. Его взгляд скользнул по миске, которую Мирина с почтительным трепетом поставила перед ним.       — Рыбы нет, — произнес он. Голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера, без упрека, но и без одобрения.       — Её отпустили, — тихо и спокойно сказал юноша.       Зимник лишь поднял брови на волосок. Ничего не молвя, он взял ложку — его движения были неспешными, вескими, будто он взвешивал каждый жест. Он зачерпнул, поднес ко рту и попробовал.       Прошла долгая, тягучая секунда, за которую Мирина успела взмолиться богу. Зимник не двигался, его лицо оставалось ледяной маской. Затем он медленно прожевал. И сделал ещё один глоток.       И вот тогда — началось таяние. Не бурное, а постепенное, как оттепель в конце февраля. Суровые складки у рта разгладились. Взгляд, устремленный вглубь миски, смягчился, стал вдумчивым, почти ностальгическим. Он ловил на языке и терпкую ноту груздя, и легкую горчинку лисички, и сладость тушеного лука, и яркую полоску брусники.       Когда миска опустела наполовину, он наконец оторвал от неё взгляд и устремил его на Мирину. В его глазах уже не было ни льда, ни испытания.       — Домовой с тобой запасами-то поделился, гляжу, — сказал он, и это не был вопрос, — рыжики с того самого ельника за рекой. Грузди… с влажного низинного места, у большого валуна. Их вымачивали семь дней и сушили в тени.       Он отложил ложку, сложил руки перед собой.       — И дом чист. Веники и для баньки и для домовых дел заготовлены. Ты, красна девица, даже не попачкана.       Он посмотрел на юношу, который слушал, затаив дыхание.       — Внук мой испытывал тебя на жестокость и покорность. А ты… душу свою показала. Рыбу отпустила. Домового уважила. Лесные дары не испортила. Этого я не ожидал.       Зимник откинулся на спинку лавки, и в углу его глаза, казалось, на миг сверкнул отблеск далекой, одинокой звезды.       — Блюдо простое. Но в нём есть вкус равновесия. И это — единственный вкус, который я, Хозяин Зимы, могу принять от гостя в своём доме. Спасибо за ужин, Мирина.       Щеки девицы раскраснелись от такой похвалы. Никто и никогда её за столь простые дела так не уваживал. А потому, в уголках глаз больших выступили слезы.       — Спасибо вам, дедушко Зимник… за доброту. Не могла я не отплатить вам за спасение.       — Спас тебя отнюдь не я. То дело рук внука моего, Белослава, — показал на юношу большой рукой мужчина. Мирина охнула и посмотрела на того с удивлением, пока юноша лишь улыбнулся, — то был первый день его на моем месте. И сразу же невесту себе сыскал. Лис какой.       — Дедушка!       Неожиданно выкрикнул Белослав, а щеки его впервые показали цвет. Сразу же напомнили они Мирине яркие брюшки снегирей, что иногда садились на оконце её родного дома. Девица лишь мягко улыбнулась, как и Зимник.       — Теперь будем жить все вместе, Белослав. Рада познакомиться.       — Я тоже рад. С того момента пролетело много времени. Мирина жила с двумя духами зимы, познавала их ремесло, хлопотала по хозяйству. Каждый вечер собирались они за столом и рассказывали истории. Уж скоро должен был подойти конец зимы. Но в один из вечеров, Мирина была чуть тише обычного. То сразу заметили.              — Отчего ты так молчалива, внучка?       — По батюшке родному соскучилась… Переглянулись мужчины, после чего захмурели.       Рассказали они Мирине, что теперь путь в дом родной ей закрыт уж навсегда. Забрали они её в свой лес, где духи разные обитают. От того и рыба с ней говорила, и домовой показываться на глаза не боялся, да и сами они наряжали Мирину, словно снежную волшебницу, чтобы никто чужой не привязался.       Белослав долго думал, как быть. Хотелось порадовать невесту, ведь иногда замечал он великую тоску в её глазах. Им, как духам, было разрешено в мир людей заглядывать, да вещи разные оттуда таскать. Может мог бы он что-то из её деревни родной привезти, чтобы напомнить о доме? Нет, нельзя было в деревню соваться. Людская это земля. И тут возникла мысль:       — А что если мы передадим ему весточку от тебя?       Глаза девицы вмиг наполнились лучом надежды. Она вся вытянулась и поджала руки к сердцу, глянув на дедушку. Тот сдвинул белесые брови, но глядя на внучку, сердце его ледяное сменилось на милость. Привязался он к ней, как к родной. — Коль уж собрались послание передавать, то и подарки нужно. Сокровищ у нас множество, что пожелаешь, то можешь из сундука достать.       — Ах, спасибо!       Не сдержалась Мирина и прильнула объятиями к Зимнику, а тот её заботливо по голове погладил.       Мирина долго думала, что же передать родителю, но потом вспомнила о чешуйке, которую всё это время бережно хранила. Отец у неё был искусным рыболовом, в раннем детстве часто брал Мирину с собой, ибо оставить было не с кем. Девушка решила, что такой подарок скажет ему всё за себя.       А вот что до мачехи, да сестрицы, девушка отправила им пару сундуков с шубами, да с бусами. Всё же, они отдали ей свои лучшие наряды, когда провожали за порог, пусть и с недобрыми намерениями. Но дедушке Зимнику и Белославу она о том не говорила. Жених её обещал доставить всё тихо, будто мышка, что пробежит под порогом.       Знала бы Мирина, как вся деревня потом ещё долго говорила, как стояли у дверей Уйкиного дома два расписных сундука, полные богатств. Но Белослав уверил её, что и батюшка своё послание получил.       Однако ж, ровно через год, когда пришла пора вновь расстилать на ветви деревьев пушистые холодные одеяла, да наращивать на реках лёд, юноша в ночи вновь увидел свет. Решив, что то лесничие, он хотел убраться, но услышал странные вопли.       — Маменька, не могу уж больше!       — Терпи, Глашенька. Борька говорил, что прямиком сюда она шла.       — Заблудились мы давно! Мне страшно, маменька! Ещё и снег глаза все застелил.       — Ох, давай укроемся под теми елками, скорей!       Присел Белослав на ветку сосновую, да стал за двумя охающими бабами наблюдать. Дошли они до еловых веток, да в платьях завалились в снег, к друг другу прижимаясь. Пригляделся дух, да распознал подаренные невестой наряды. Родственнички значит, но зачем им идти по следам Мирины?       — Ринка, дура… Поплелась через лес, без дороги. Тут сугробы по колено. И как только умудрилась до Зимника дойти?! Пожаловалась Глаша матери. Та обняла её, да зубами заскрипела, дрожа.       — Ничего-ничего, Глашенька… Раз такая замухрышка смогла, то и нас Зимник не обидит.       — Я хочу домой. Домой! Теплых пирожков, да на печку… Зачем мы только пошли в такую даль?!       — Цыц! Видела какие нам сундуки оставили на пороге? Кто ещё, если не Зимник такое сотворил?! Уж если похлопочем, того и гляди, Ринку выкинет и тебя в невесты возьмет. А я рядом буду. Мама тебя никогда не оставит.       Приговаривала женщина, пока дочь её всё больше в шубу куталась.       Недобро же Белослав тогда улыбнулся. Но решил таки проверить их. Раз так уж они хотели попасть к ним в дом, он исполнит их желание.       Согнал Белослав туч, да побольше. Помог ветру подняться, да поднял бурю снежную. Уж быстро Уйку с Глашей заметать начало. Но не могли они из-под ели выйти, в такую погоду не разберешь куда идти, как ни старайся. И вот, когда дрожали они от холода, подсел к ним сверху Белослав, да спрашивать стал:       — Тепло ли вам, девицы?       — Тепло? Да холод собачий здесь!       Спрыгнул он на ветку пониже, ветер сильнее разогнал, да снегом посыпал.       — А так, тепло ли вам?       — Нет! Уж зубы стучат, невозможно!       И вот, спрыгнул к ним Белослав, да у самых ушей зашептал:       — А сейчас, тепло ли вам, девицы?       — Х-холодно… Уж сводит всё тело…       Услышав все их ответы, встал Белослав, да задумчиво оглядел. А следом, взял, да и забрал у них фонарь, шепнув ветру, чтобы нагулялся он вдоволь. Ни через день, ни после, не вернулись Глаша с Уйкой домой. Но вот батюшка Мирины с того дня каждый год по чешуйке золотой получал. А зимы все же стали теплее.