I'm up all night to get lucky

      Натаниэль в период жара — это, в первую очередь, красиво.       Во вторую и все остальные — полнейшая головная боль.       Они — он, Нат и Кевин — вместе достаточно, чтобы не стесняться, чтобы между ними было некое доверие.       И Жан им доверяет. Честное слово.       Он доверяет Кевину — альфе, что близок к нормальности и адекватности здесь, в Гнезде. Тот контролирует себя достаточно, чтобы не причинить Нату боли, когда тому хочется всего и сразу. И потому что даже в свой собственный период восприимчивости Дэй не теряет рассудок так, как это происходит с другими альфами. Жан не понимает, задаётся до сих пор вопросом, откуда это в нём, но Кевин всегда упорно молчит, не отвечая ни на прямые вопросы, ни тем более на намёки.       Он доверяет Натаниэлю. Этот бешеный омега — просто нечто в обычные дни, но в жару? О да, чёрт возьми, он становится чистейшим бедствием, лавиной и ураганом, вирусом, что вызывает локальный апокалипсис. Он — то, из-за чего его собственный мир ломается на осколки. Всегда. Каждый чёртов день.       Жан не доверяет себе, себе как альфе.       Он спокойно смотрит, как трахаются Кевин и Нат, когда у последнего жар, но никогда не принимает участия. Ни-ког-да. Даже в моменты, когда это — этот животный секс; скуление Ната под его руками-губами-языком-членом; стоны мелкого бедствия; желание поставить ему метку на шее, чтоб все видели; его влажные губы и язык, его румяное лицо и залитые краской шея и грудь, его… чёрт — необходимо самому Жану.       «Никогда» — вот что повторяется в его пустой голове в эти моменты.       Жан позволяет себе прикоснуться к Нату только когда они оба вне власти гормонов. И желательно, чтобы рядом был Кевин, не теряющий рассудок. Для грёбаной подстраховки.       Вот настолько Жан не доверяет себе.       Потому что он не знает, как поведёт себя, если прикоснётся к Нату, сгораемому от желания, готовому на всё. Омеги так нестабильны в эти моменты, так уязвимы. Вдруг в его, Жана, голове что-то перемкнёт, и он станет тем самым альфой-мудаком из кучи историй?       Он себе этого не простит.       Что уж говорить о собственных моментах нужды?.. Если в жару Ната он присутствует рядом, с жадным голодом наблюдая, как Кевин трахает Ната, как загоняет член на всю длину в его — господибожеблядь — мокрую дырку, как натягивает его на свой толстый узел… То в свой гон он предпочитает закрываться в одинокой и пустой комнате в подвале, неустанно дроча до ебучих мозолей на ладонях и воя в стену-потолок-иногда и в пол от того, насколько ему хочется, чтобы рядом был Натаниэль, был Кевин.       Всё это — рутина.       И сейчас тоже не меняется ничего.       Жан сидит на соседней кровати, наблюдая за тем, как Натаниэль опускается на член Кева с гортанным стоном, словно это не четвёртый — охблядь — раз за эту ночь, а первый; словно до этого момента его дразнили, не позволяя получить желаемое; словно Кевин не грёбаная жаждущая размазня, всегда готовая угодить Натаниэлю. Всегда, а особенно сегодня, сейчас, в эту минуту, блядь.       Жан где-то на втором их заходе стянул с себя штаны и трусы, оставшись в одной майке, так что ничто не мешает ему дрочить в темпе Ната, представляя, что это он под ним, что это на его член сейчас Натаниэль опускается, раскачиваясь, что это его грудь тот полосует ногтями, оставляя красные полосы, что заживут только через парочку дней.       Натаниэль ускоряется, видно, потеряв всё терпение. Он, б-боже, подпрыгивает, запрокинув голову, наслаждаясь.       Натаниэль весь — воплощённое наслаждение.       Жан любуется им, двигает рукой по члену.       Ч-чёрт, как же хочется, до сухости в глотке хочется присоединиться.       Краше данной позы только предыдущая, когда Кевин поставил Натаниэля на локти-колени и трахал сзади. Трахал, то ухватив за бёдра, проникая внутрь медленно, на грани издевательства, то укрывая тонкую-узкую спину Ната собой, входя мощным толчком, вытаскивая медленно и иногда дразня распухший анус головкой. Жану с его места таких деталей не видно, но он знает, как это выглядит. И от невозможности узреть это в тот момент он готов был жалко взвыть.       Но сейчас Жан смотрит, как Кевин скалит зубы, рычит утробно, довольно и вскидывает бёдра, встречая каждое движение Натаниэля. Который поворачивается к Жану, смотрит на него своими тёмными от желания глазами и перемещает руки с груди Кевина на свою. Нат смотрит на него не моргая и медленно ведёт вверх, гладит свою шею, обхватывая её, сжимая, чем доводит Жана до голодного рыка, до оскала, доводит до того, что он подаётся вперёд, раздувая ноздри, вдыхая смешанный запах Кевина и Ната с лёгкой примесью собственного. Это — запах их секса, немного странного, если взглянуть со стороны.       — На-ат, — стонет Кевин, обхватывая их омегу за талию, — немного… помедленнее…       — Нет! — рычит тот в ответ и продолжает доводить их обоих. Кевина — скачкой, а Жана… О, Жан жадно следит за тем, как Натаниэль спускается к груди, обхватывает свои соски и дразнит, тянет-крутит их так, как хочется иногда — всегда? — Жану. Так, как Жан делает, когда их секс — просто секс, без жара и гона.       — Жа-ан! — прикрывает глаза, облизывает приоткрытые губы, дышит часто. — Блядь, Жан…       Натаниэль тянет его имя восхитительно плаксиво — так, как делает только в жару. Обычно он звучит не так, обычно он просто жадный до ужаса, но не плаксивый. Его омежья сущность выходит только в подобные дни.       Жан чувствует, как дёргается его член на этот зов, как пульсирует и раздувается узел. Жан готов спустить только от своего имени, сорвавшегося с его красных искусанных губ. И Нат, кажется, тоже это чует.       Потому как снова упирается ладонями в грудь Кевина, чьи руки теперь сжимают покрытые веснушками ягодицы, разводят их, будто… будто для Жана. Бля-адь. А Нат ускоряется. Наклоняется, говорит что-то одними губами Кевину, чуть отвернув голову от него. Кевин кивает, облизывается, подаётся вперёд и целует. А после опрокидывает Ната на спину и вбивается в него мощными толчками, заставляя не стонать, а орать несвязное.       Жан разбирает только «ещё, Кев» и «ещё немного».       Кончает Жан в кулак, прогибаясь в спине, желая, чтобы вокруг узла сжималась не его рука, а задница Ната. Тесная. Горячая. Такая, блядь, мокрая.       Он растекается по креслу, наблюдая, как его партнёры кончают, как Кевин падает на Ната, толкается мелко и часто, словно пытаясь вогнать узел глубже.       Но этого, понимает, не случается. Спустя какое-то время, за которое Жан осушает половину бутылки и кидает одну из подготовленных им на кровать, Кев отлипает от Ната и ложится рядом, стискивая с гримасой боли и наслаждения свой набухший узел.       Это то, о чём Нат просил ранее? Наверняка да.       Он бы помог им попить, но страшится сорваться, если подойдёт к кровати ближе, чем он есть сейчас. Поэтому только смотрит, смотрит, как дрожащей рукой их омега хватает бутылку и жадно пьёт, обливаясь. Жан прослеживает каждую каплю горячим взглядом, следит, как одна из них капает с подбородка на грудь, катится, катится прямо к соску. Тут-то Нат её и смахивает рассеянно.       Жан думает, что сожрать его готов.       А Нат передаёт бутылку Кевину, и тот допивает остатки.       — Мне надо в ванную, — сипит Нат, кидая на него непонятный взгляд. Жан только сглатывает.       — Тебе помочь дойти? — голос у Кева сиплый, почти сорванный от рыков. На его вопрос Нат только машет рукой и, пошатываясь, медленно уходит. Жан пристально прослеживает, как по его бёдрам густо стекает смесь смазки и спермы. Зажмуривается, видя под веками всё то же: бёдра, тягучую белёсую каплю, красные следы на ягодицах.— Его долго не будет. Иди сюда.       Его манят к себе, и Жан позволяет себе подойти, плюхнуться на кровать и уткнуться носом туда, где недавно лежал Нат. В жару партнёра только это себе и позволяет.       Кевин даёт ему время налакаться их запаха, слизать, словно собаке, остатки смазки Ната с простыни. Он не знает, сколько времени проходит, но Кевин тянет его на себя, припадает к губам. Их поцелуй на вкус как секс: терпкость специй Ната, цитрусовая свежесть Кевина и собственная древесная нота Жана.       Они целуются, и Жан повторно теряется во времени. Он валит Кевина на спину, скользит ладонями по его крепкой груди, по его спине и заднице, сжимает её; позволяет стянуть с себя майку и даже не смотрит, куда она приземляется. Позволяет вертеть себя так, как того хочется другому альфе. Когда член, который весь вечер был в их прекрасном омеге, скользит по его ягодицам и упирается в поясницу, Жан несдержанно стонет. Он приоткрывает глаза и понимает, что Кевин какого-то чёрта усадил его меж своих ног, но зафиксировать мысль не удаётся: Кевин слишком приятно покусывает его шею там, где обычно омеги ставят свою метку на альфе.       У Жана она есть. Жан позволил Нату укусить себя.       У Натаниэля на шее тоже есть метки — по одной от каждого. И если Кевин периодически может обновить её в жару или гон, то Жан делает это в обычные дни с максимально ясной головой.       Руки Кевина обёрнуты вокруг него, сжимают приятно и плотно, иногда скользя по его вновь возбуждённому члену и спавшему сейчас узлу.       — Он… Мне надо уйти, Кев, — разбито тянет Жан, издавая тихий стон, когда Кевин вокруг его головки крутит кулаком.       Но Кевин игнорирует просьбу — поворачивает его к себе и целует, не давая задуматься.       Поэтому Жан пропускает момент — искренне, блядь, не улавливает! — когда на его собственные колени опускается чужое тело.       Натаниэль.       Жан дёргается в панике и ужасе, но Кевин не позволяет, держит крепко-крепко.       И Жана кроет.       Паникой.       Страхом, что раз Нат столь близко, он навредит ему.       Желанием бешеным, осознанием, что омега в жаре сидит на нём. Как и хотелось.       — Ты… Вы что задумали?!       Он рычит, грудь его ходит ходуном, лёгкие желают захлебнуться ставшим таким близким и плотным запахом Ната. Хочется дёрнуться вперёд, разбить хватку, вжаться носом-ртом в Ната, и дышать, вылизывать его кожу. Та наверняка на вкус как соль, как смазка, как смесь спермы. Б-боже.       — Какого чёрта вы творите?! Вы…       — Тише, Жан, тише, мой альфа. — Нат шепчет, обхватывает его лицо ладонями и слишком невинно для их положения покрывает его лицо поцелуями. — Всё хорошо.       — Да ничерта хорошего! — он в панике щерится, вновь дёргается, но блядь, Кевин слишком силён для того, кого затрахал омега в жаре. Не выходит. — Я сорвусь, я… я… я сделаю тебе больно, Натаниэль! Неужели вы оба этого не понимаете!       — Я сейчас сижу на тебе, а всё, что тебя волнует, это моя безопасность. Хотел бы навредить — давно скинул бы Кевина и опрокинул меня на кровать, загнал бы свой член поглубже мне в задницу по самый узел и оттрахал. — От смысла слов ведёт. Голос Ната льётся ему в уши патокой, лёгким бризом в жаркий день, возводит в его голове самую желанную картинку из возможных. Он всё ещё дышит загнанно, но слушает и перестаёт сопротивляться хвату молчаливого Кевина. Вни-ма-ет. — Но ты вырываешься, чтобы сбежать.       Натаниэль целует его в губы и отстраняется, продолжая держать его в своих ладонях.       — Мы решили поработать над тобой, — гудит Кевин ему в ухо, и Жан дёргается от внезапности: думал почему-то, тот не заговорит.       Нат кивает:       — Что-то с этим надо было делать.       Он задумчиво ведёт вниз по его шее, нажимает большим пальцем на собственную метку, и Жан видит, как темнеет его взгляд. От него бегут мурашки вдоль позвоночника, предвкушение нового укуса, что, как он знает от Кева, будет ощущаться ярче из-за жара.       — Делать?..       — Нельзя позволять тебе выступать только наблюдателем, Жа-ан. Это слишком жесто…       — Жестоко — это позволить мне разорвать тебя!       — Ты этого не сделаешь. — Нат с презрением дёргает плечом, мол, херню ты, Моро, сморозил, а!       А он — нет.       — И с чего такая, блядь, уверенность?!       — С того, что…       Кевин перебивает:       — Он уже всё сказал, Жан. Я держу тебя. И ты всё ещё соображаешь. И будь уверен, что и дальше удержу. Позволь себе, — шепчет он ему в ухо, прикусывает мочку, лижет и кусает шею. Змей, мать его, искуситель! — Позволь. Доверься если не себе, то нам. Ладно? Я удержу тебя, а ты сможешь…       — Повязать меня. Так, как всегда мечтаешь, когда наблюдаешь за нами. Ну же, Жа-ан. Давай. Неужели ты не хочешь? Смотри, я тут, я могу исполнить твои желания. А их много — сам об этом рассказывал.       А он да, рассказывал. Шептал на ухо после, когда жар спадал, шептал, пока медленно-нежно толкался внутрь, слушая стоны нетерпеливого Натаниэля, которому бы побыстрее да пожёстче, но Жан чего-то нежничает и не торопится. Обо всём, чего хотелось, шептал.       Так что ответить отрицательно язык не поворачивается. Только не Нату.       — Ну же?       — Что, моё согласие вдруг резко понадобилось, да? — ядовито спрашивает он, чувствуя и видя, как Нат елозит на его бёдрах, а их члены соприкасаются. Жана продирает от их контакта прямо до затылка.       — Всегда, — пожимает тот плечами. — Если ты меня не хочешь, то мы всё прекратим. Так что, твой ответ?..       Жан ломается.       Жан сдаётся.       Жан едва слышно шепчет, что да, хочет, до звона в голове и яйцах хочет. Всегда хочет.       В ответ ему только порочно улыбаются, а ещё целуют в затылок.       Кевин позади тихо-тихо смеётся, стискивая руки вокруг его талии — удержание и поддержка, обещание, что всё пройдёт хорошо.       А Жан, он же им обоим доверяет. Вверяется сейчас. Позволяет всё.       Натаниэль не забирается на его член так, как Жану думалось, нет. Он вовлекает его в поцелуй, мокрый и медленный, сквозящий всем, о чём мечталось весь вечер.       Его гладят мозолистые руки, выкручивают соски так, как Жану нравится. Его периодически целуют в висок, ухо — Кевин, Кевин рядом.       Его ласкают, гладят, заставляют забыть о страхе, что уходит куда-то на задворки сознания. Или и вовсе исчезает медленно?       Всё, что Жан видит и чувствует, это Натаниэль, вновь погружающийся в самую гущу своего желания и жара. Из-за него.       Они целуются с влажными звуками, от которых кружится голова, когда пальцы, что секунду назад выписывали узоры на его боку, обхватывают его возбуждённый член, проходятся плотным кольцом вверх-вниз, сжимают, обводят по кругу головку. Стон его тонет в чужих — Ната, Ната! — губах.       — Ты такой терпеливый. — Низкий голос Ната пробивается сквозь дымку в сознании. — Такой послушный. Ты не навредишь. Только доставишь удовольствие себе и мне, своему омеге. Правда, мой дорогой Жан, мой альфа?       Жан хныкает, неспособный что-либо сказать, смазанно целует того в подбородок.       Его будто по-новой накрывает от этого «мой альфа». Потому что Нат, он никогда не говорил подобного Кевину. Ему — тоже. До сегодняшнего дня.       Что-то сегодня меняется на всех уровнях.       Они, все трое, не из тех, кто допускает подобные нежности. Не из тех, кто признаёт устоявшиеся правила, когда отношения — это пара из альфы и омеги.       И то, что к нему обращаются подобным образом второй раз за последние полчаса — или сколько там?.. — заставляет рычать. Заставляет податься вперёд в попытке вновь коснуться распухших губ, да хотя бы просто — кожи.       Натаниэль хмыкает, но позволяет. Боги, он ему позволяет! И Жан с жадностью вгрызается в чужую шею, всасывает тонкую медовую кожу, кусает и лижет, собирая языком всю соль с кожи. Прикусывает ключицу, движется к кадыку, что дёргается под его губами.       Натаниэль стонет, продолжая ласкать его член, продолжая не то издеваться, не то вознаграждать его.       — Нат, — рычит Жан, содрогаясь от нужды, звучащей в чужом имени. — Нат. Прекращай… прекращай меня дразнить.       Он терпел, терпел весь вечер. Желал оказаться на месте Кевина. Желал сжать Натаниэля в собственных объятиях, покрыть его тело поцелуями, заполнить своим членом и спермой, заткнуть его узлом, заставляя сжиматься даже после оргазма.       Хрупкое «ты же обещал» он не произносит, но Нат, похоже, всё-всё в его глазах видит.       Натаниэль отстраняется, оглаживает член словно в последний раз и… Блядь, он опускается, склоняется над его членом, целует головку, обводит её кончиком языка и…       Господибоже, он заглатывает его прямо до узла, что увеличился не до конца. Жана выгибает в хватке-объятиях Кевина, он стонет, зажмурившись, желая ощутить губы эти ниже.       Желая повязать этот чёртов рот.       Натаниэль стонет, будто вторя его мыслям, и Жан с новым стоном вскидывает бёдра, желая погрузиться глубже, хоть это и невозможно: Нат и так пропустил член в горло.       Он боится кончить вот так, глубоко ему в глотку. Потому что не сейчас. Потому что хотелось-то, хотелось…       Жан сжимает влажную простынь до боли в пальцах, заставляет себя прекратить двигаться, вбиваться в этот рот. Рявкает — на грани отчаяния:       — Натаниэль!       С влажным звуком, бьющим по нервам, тот отстраняется, трётся губами о его член. Красивая картинка — Нат, его распухшие губы, налитая кровью головка члена, блестящая и сочащаяся.       — Мне просто хотелось почувствовать твой узел губами, — говорит Нат невинно, а после снова седлает его колени и, придерживая член рукой, медленно опускается на него.       Они стонут одновременно: Жан надрывно, а Натаниэль так, словно это его первый подобный контакт за вечер. Опять. Такой ненасытный. Боги, он его убивает. Кевин сжимает руки, и Жан чувствует, как его член, всё ещё упирающийся в поясницу, дёргается.       У Жана руки свободны, но он не осмеливается использовать их, чтобы обнять, чтобы прижать к себе, чтобы коснуться чужого члена или ухватиться за упругие ягодицы или талию. Он только сжимает, рвёт ткань — треск вторит их сбитому дыханию, одно из которых опаляет шею сзади.       Кевин возбуждён едва ли не больше, чем когда сам был на его месте, и от этого у Жана сладко сжимается что-то в животе. И он закрывает глаза, чтобы просто чувствовать всё.       Сосредотачивается на Натаниэле.       На его жаркой и тугой даже после Кевина дырке. На том, какой он там, внутри, горячий, влажный-скользкий — от собственной смазки, от спермы Кевина, кончившего внутрь трижды.       Натаниэль сжимает его внутри, вновь обхватывает его лицо ладонями и прижимается губами к губам, выдыхает в них, опаляя горячим дыханием.       — Обожаю… как ты меня растягиваешь.       Натаниэль звучит так, как Жан себя чувствует, — разбито.       …продолжает ныть ему в губы, даря неполноценный поцелуй:       — Так хорошо, Жан… Каждый раз, когда Кевин трахает меня в жар, я мечтаю, чтобы ты был с нами. Мечтаю, чтобы ты тоже…       — Тоже — что?       Блядь, он же не собирается?.. Нет, он этого не вынесет!       От одних только мыслей Жан подкидывается, толкается глубже. Нат стонет, роняет голову ему на плечо и мажет губами, цепляясь пальцами за влажные плечи. Всхлипывает, когда приподнимается и тяжело опускается. Раскачивается на нём плавно, сводяще с ума, набирая с каждым разом скорости. Словно у него после той, первой скачки безумной второе дыхание открылось.       — Идеально…       С хныканьем Натаниэль, похоже, отпускает себя, вверяя всё им, своим альфам, и забывается в ощущениях.       Он выглядит до невозможности прекрасно, когда упирается ему в плечи руками для опоры, когда, когда…       Блядь, он скачет на его члене так, как, кажется, не было с Кевином. Интенсивно. Быстро. Поднимается, оставляя внутри лишь кончик головки, опадает, пропуская неполный узел. Внутри всё сгорает от одной лишь мысли, что скоро раздувшимся, толстым узлом Жан заполнит его, заполнит спермой, запрёт внутри, продолжая толкаться мелкими толчками, заставляя Ната скулить и всхлипывать.       Мельком он задумывается о том, какой у него сейчас взгляд. Дикий? Бешеный? Помешанный на прекрасном омеге, что решил вытрахать из него остатки всех страхов и сомнений, а ещё до кучи и все мозги?       — И тут я думал, что умотал тебя. — Кевин хрипло смеётся. Горячий воздух на влажной коже вызывает приятные мурашки. — Но как это возможно, верно?       — Нет… И не надейся. — Жан опускает затылок Кеву на плечо и любуется, как Нат с закрытыми глазами и приоткрытым ртом прыгает, блядь, на нём. — Натаниэль, скажи. Прошу.       Жану важно узнать, что там не договорил его партнёр, его омега, его сладчайшее наказание.       Приоткрыв глаза, Нат облизывается и смотрит на него, улыбается пьяно.       — Думал о себе между вами. О том, как вы оба растягиваете меня. — Он стонет от собственных слов, сжимаясь на его члене, и с Жана, блядь, достаточно. — О том, как загоняете узлы однов…       Он не договаривает, потому что Жан даёт волю рукам: тянется к нему, всё ещё крепко удерживаемый Кевином (который на словах их омеги задерживает дыхание), и обхватывает ладонями эту мягкую и очень, очень бедовую и аппетитную задницу.       Мягкую. Сочную; господиблядь, он такой долбоёб, что сознательно лишал себя этого.       Натаниэль весь течёт: на красной головке мазок жемчужно-белого, в заднице всё хлюпает, кажется, сильнее с каждой фрикцией.       Внутри он такой шёлковый, тесный, буквально засасывающий жадно член, сжимающийся.       Их пьяный омега, его омега Нат, гонящийся только за своим удовольствием.       Жан стискивает его ягодицы, двигается навстречу, сам подкидывает Ната на себе, выплёскивая всё накопленное желание, всю нужду за этот вечер, за многие до него с каждым толчком.       — Сильнее, сожми сильнее! Жан, Жан, ЖанЖанЖан! — в ушах стоит только его зов, только собственное имя, мокрые шлепки плоти о плоть. Только загнанное дыхание Кева на ухо. — Дав-вай… Хочу твой узел, хочу, чтобы ты… ты… — Нат не договаривает; сжимается с вскриком, когда Жан, не удержавшись, шлёпает его по левой ягодице.       «Это какой-то ад», — думает Жан, наблюдая за вконец потерявшимся в удовольствии Нате.       — Вот видишь, — шепчет Кевин, мелко вскидывая собственные бёдра, потираясь стояком о него. — Всё просто отлично. Представь, как бы он выл между нами, получая сразу обоих.       — Это ты…       Кевин хихикает. Трётся о него. Как только выходит, учитывая, что ноги он раздвинул шире, чем, бывало, Нат?       — Это ты, блядь, Дэй!       Нат молча тянется вперёд, подставляя шею Жану, к Кевину, целует того. Вплетает пальцы в кудри Жана, заставляя уткнуться себе в шею окончательно, плотно, с намёком.       Укуси.       Укусиукусиукусиего!       С-сука.       — Наше общее решение, — хрипло признаётся Нат. — Я заебался не получать тебя, когда всё, чего я хочу, это два узла. Кевина и твой, если до тебя, тупица, не допёрло.       Он чувствует, как позади Кевин ёрзает.       — А мне стало жаль твои ладошки, Жа-ан, — шепчет тот в другое ухо. — Стираешь их, пока любуешься. Как клюшку-то потом держ… Ай!       Жан дёргает головой в сторону, попадая придурку по носу.       — На экси встаёт только у тебя, Кев.       — Если вы не заткнётесь про экси, — рычит Нат, целуя нежно, впрочем, его в висок. — То я вас сожру.       Жан неверяще смеётся, двигает головой, пытаясь найти губы Ната. Его понимают, слава всем богам. Жан тонет, тонет в облегчении и поцелуе, тонет в том, как ощущается под руками мякоть ягодиц, в том, как набухает его узел, в скулящем стоне Ната, что тоже это чувствует.       — Наконец-то… — Натаниэль натурально воет от облегчения. — Поставь метку, Жан. Слышишь?       О, как не слышать?..       Это всё, о чём Жан мечтает.       Погрузить зудящие клыки в мягкую плоть, почувствовать кайф от крови и того, как сожмётся и взвоет от удовольствия Нат, удерживая его голову, прижимая, не давай отстраниться.       Будто Жан сможет.       И он, блин, не может, когда стискивает задницу Натаниэля, когда вжимается в него, с небольшим сопротивлением вгоняя узел, протискиваясь внутрь. Не может, когда параллельно погружает клыки в мягкую плоть.       Не может, когда чувствует скуление Ната прямо на ухо, когда закатывает глаза от наслаждения.       Кевин не спиздел, когда расписывал, насколько метка в восприимчивый период отличается от обычной.       Это слаще. Интенсивнее. Это ощущается вспышкой удовольствия, что прокатывается по каждому нерву в теле.       Кровь Ната слаще, более терпкая под его языком.       А узел… Чёрт, Жан будто впервые повязал омегу — это так ярко.       Так, господиблядьбожеонсейчасумрёт, плотно.       Натаниэль стискивает его член задницей, стискивает руками его кудрявую и, признаться, тупую голову, мычит ноюще — явно Кевин его засосал, жадный ублюдок.       Жан рычит, когда Нат пытается отстраниться, но позволяет. Оставляет поцелуй на новой, более глубокой метке. Мягко поводит бёдрами, вызывая всхлип Ната.       Чувствует ещё и то, что Кев, похоже, обкончал ему поясницу.       «Сукин ты сын, Кевин блядский Дэй».       — Жан, — скулит Нат. — Не отпускай. Не отпускай меня. Ладно?       Жан только дышит часто и расслабленно откидывается на Кевина, вынуждая того выступить не то креслом, не то подушкой, принять на себя их двойной вес.       Обняв Натаниэля, Жан целует его куда получается: в лоб, висок, куда-то во влажные волосы. Он мелко, медленно толкается внутрь, каждый раз получая отклик от наконец-то умотавшегося Ната.       — Ты замечательный, Жан, — бормочет тот сонно. — Если ещё раз вздумаешь скинуть всё на Кевина, я тебя убью.       — Отловишь и трахнешь?       Ответом ему служит сонное угуканье.       — Мне кажется, он нихера не понял.       — Возможно. — Жан трётся затылком об этого придурка. Позволяет себе шалость в виде очередного мягкого толчка. То, что Нат рефлекторно сжимается и мычит, вызывает довольную, расслабленную улыбку. — Но я с тобой после всего поговорю.       — О чём это?       Кевин. Кевин Дэй. Он спокойно целует его волосы. Словно ничего сверхъестественного не произошло.       — Потому что, честно говоря, я хочу тебя разодрать на куски, но мне мешает узел и Нат.       — Ну смотри, ты не навредил. Как мы и предполагали! — громким шёпотом возмущается придурок.       — А если бы?! Если бы ваш план не сработал! Ты готов был потерять обоих? Ты дебил, Кевин? Вот скажи честно: «Я — дебил!», и я отстану.       Кевин обиженно сопит, щёлкает зубами над ухом.       — Всё было под контролем. И мы тебе доверяли и доверяем. И будем доверять. В наших планах твой гон.       Жан задыхается.       Жан молчит.       Жан — в ахуе.       — Что?       — Твой гон, — смакует каждое слово Кев. — Чтобы ты провёл его с Натом. Это, знаешь ли, его первая мечта. Вторая — жар с тобой. Даже завидно, что он так с тобой носится.       — Я тебе точно врежу, — спокойно резюмирует Жан.       Кевин фыркает и елозит, сводя ноги вокруг ног Жана со стоном.       — Да пожалуйста. Как же ноги затекли. Видишь, на что ради вас обоих готов?       — Жан, — слышат они невнятное. Жан успокаивающе начинает гладить Ната по спине. — Заткни его, а?       А потом он снова, кажется, отрубается. И пока Кевин что-то возмущённо бурчит, Жан давится смехом.       Он чувствует полнейшее облегчение от того, что у них, чёрт возьми, действительно получилось.       Облегчение, что он не навредил Нату так, как страшился.       Он видел слишком много всего — в Гнезде и до него, — чтобы бояться собственных действий. И если с обычным сексом проблема решилась быстро, то в остальном… Жан боялся стать таким же, как все остальные альфы. За исключением матерящегося шёпотом Кевина за спиной.       Ну… Учитывая сегодняшние события и то, как Натаниэль хотел его… Может, просто у других альф член впереди мозга? А у Жана даже получится провести собственный гон с тем, кто готов на всё ради него?       О, нет. Нет. Эта мысль для другого дня. И явно не для ближайшего же гона.       Ему надо привыкнуть хотя бы к тому, что он не будет стирать, как и говорил Кев, ладони, наблюдая, как эта парочка с наслаждением трахается.       И, говоря об этом…       Губы Жана разъезжаются в медленной улыбке — предвкушающей и немного мечтательной. Ведь впереди у Ната ещё два дня жара, а это значит, что они смогут попробовать не всё, но многое из того, что Жану — и Нату, и, чёрт бы его побрал, Кевину — хотелось во все предыдущие разы.       О, эти дни будут насыщены событиями. Позами.       И обдумыванием того, как они с Кевом могут устроить Нату то самое двойное проникновение, о котором он столь неосторожно заикнулся.       Жан взглянул на спящего на его груди Ната и поцеловал рыжую макушку.       Потому что, если судить по реакции Кевина, то для того желание Натаниэля тоже стало сюрпризом.       А кто они такие, чтобы отказывать своему омеге?