За рамками литературы

Осенний университетский двор встретил Мариуса прохладным ветром и шелестом опавшей листвы. Восьмое сентября, начало учебного года, а в его душе уже кипели совсем не осенние чувства. Он шел по знакомым аллеям, направляясь к главному корпусу, где его ждала очередная лекция профессора Лу. Профессор Лу – не просто преподаватель литературы, а причина всех его тревог и тайных желаний. С первого курса, когда Мариус впервые увидел его, застенчиво улыбающегося с кафедры, его сердце забилось иначе. Сегодняшняя пара обещала быть особенно напряженной. Мариус подготовил доклад по творчеству Достоевского, но вряд ли сможет сконцентрироваться на тексте. Его мысли неизбежно улетали к фигуре Лу – к тому, как изящно он проводит рукой по своим светлым волосам, как глубоко проникают в душу его глаза, когда он говорит о любимых авторах. Мариус старался не смотреть на него слишком пристально, но взгляд сам собой притягивался, ловил каждую мелочь, каждый жест. Он вошел в аудиторию, и, как всегда, первым делом отыскал взглядом Лу, сидевшего за своим столом, перелистывая какие-то бумаги. Их взгляды на мгновение встретились. Мариус почувствовал, как по телу пробежал легкий холодок, и он поспешно отвел глаза, опускаясь на свободное место. Казалось, что все остальные студенты исчезли, остался только он и Лу, разделенные университетским столом и невидимой стеной. Во время доклада Мариус всячески старался сдерживать дрожь в голосе. Он чувствовал на себе пристальный взгляд профессора, и это придавало ему сил, но одновременно и заставляло нервничать еще больше. Когда он подошел к столу, чтобы задать вопрос, его пальцы случайно коснулись руки Лу. Мгновение, всего лишь мимолетное касание, но оно обожгло обоих. Мариус, покраснев, отдернул руку, а Гуссенс, на секунду застыв, лишь мягко улыбнулся, не показывая, что заметил что-либо необычное. – Профессор, – начал Мариус, стараясь говорить ровно, – у Достоевского в «Преступлении и наказании» есть фраза: «Тварь ли я дрожащая или право имею?». Как вы считаете, действительно ли человек способен переступить нравственные законы ради достижения цели, и оправдывает ли цель средства? Лу медленно поднял взгляд от бумаг, его глаза, казалось, пронзили Мариуса насквозь, но в них не было осуждения, только глубокое понимание. Он опустил ручку и чуть склонил голову, отвечая: – Это, Мариус, один из вечных вопросов, которым человечество задается на протяжении веков. Достоевский исследует бездну человеческой души, показывая, как далеко может зайти человек, одержимый идеей, и какие разрушительные последствия это может иметь. Важно помнить, что даже самая благородная цель не всегда оправдывает средства. Ответственность за свои поступки всегда остается за человеком. Гуссенс говорил спокойно, в его голосе звучала уверенность и мудрость, присущие педагогу. Брюнет слушал, затаив дыхание, пытаясь уловить каждое слово, каждый нюанс. Когда лекция закончилась, и студенты начали расходиться, Мариус задержался, делая вид, что собирает свои записи. Лу, закончив свои дела, встал и направился к выходу. Прежде чем покинуть аудиторию, профессор бросил на стол свои бумаги. Пока он не видел, Мариус поддался внезапному порыву и подошел ближе, разглядывая стопку исписанных листов. Аккуратный, каллиграфический почерк Лу завораживал. А рубашка преподавателя сегодня была слегка расстегнута, открывая вид на изящные ключицы. Мариус не мог оторвать взгляда всю лекцию, чувствуя, как кровь приливает к щекам. «Как элегантно ему идет эта легкая небрежность, – подумал Мариус. – Эта открытая линия ключиц… это так… так притягательно». Он поспешно отвернулся, когда Лу обернулся, и выскользнул из аудитории, унося в сердце смятение и нежность. Шагая по осеннему двору, Мариус не мог отделаться от навязчивых мыслей. Казалось, весь мир вокруг – лишь декорации к его внутреннему монологу. Лу, Лу, Лу… Это имя отзывалось эхом в его голове, смешиваясь с шорохом листьев и прохладой ветра. Он вспоминал его голос – мягкий, обволакивающий, с той легкой хрипотцой, которая сводила с ума. Каждый раз, когда профессор говорил о литературе, Мариус слышал в его словах что-то большее, личное, предназначенное только ему. Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда их пальцы случайно коснулись. Это мимолетное прикосновение обожгло, вызвало волну тепла, разлившегося по всему телу. Мариус до сих пор чувствовал фантомное тепло на кончиках своих пальцев. А улыбка Лу, такая легкая, едва заметная, как будто он знал, как сильно это прикосновение повлияло на юношу, и испытывал от этого тайное удовольствие. Мысли Мариуса становились все более смелыми, переходя грань приличий. Вот он, прямо на лекции, украдкой смотрит на расстегнутую верхнюю пуговицу рубашки Лу, представляя, как его пальцы скользят по обнаженной коже, касаются ключиц, а затем спускаются ниже, к пухлым, манящим губам. Щеки снова заливает краска, но остановить этот поток фантазий он не в силах. Дома, оказавшись в одиночестве, Мариус не мог побороть разыгравшееся воображение. Он ложился в постель, закрывал глаза и видел перед собой профессора Лу. В этих фантазиях не было места университетской аудитории, лишь интимная близость, страсть, необузданное желание. Он ласкал себя, пытаясь осуществить прикосновения, которые так боялся проявить в реальности, отдаваясь своим тайным, пошлым мечтам. Де загер писал стихи. Стихи, рожденные глубокой, всепоглощающей любовью к профессору Лу. Они были его тайной, его утешением, его способом выразить накал чувств, который он не смел показать миру. Каждое слово, каждая строка были проникнуты восхищением, страстью и едва уловимой грустью. Но сегодня, поддавшись внезапному порыву, Мариус решил, что настало время действовать. Он был человеком властным, привыкшим добиваться желаемого, и его чувства к Лу перестали быть лишь призрачным вдохновением. На следующей лекции, когда профессор Лу, как обычно, погрузился в свои бумаги, Мариус, собрав всю свою решимость, подошел к его столу. На этот раз касание руки было намеренным, легким, почти невесомым, но достаточно ощутимым, чтобы привлечь внимание. Когда Гуссенс поднял взгляд, Мариус, вместо обычного студенческого вопроса, произнес с едва заметной, но дерзкой улыбкой: – Профессор, ваша харизма затмевает даже творения Достоевского. И это, поверьте, очень много значит. Лу удивленно приподнял бровь. Слова Мариуса были не просто комплиментом, они несли в себе иной, более глубокий смысл, намек, который заставил профессора задуматься. В голосе Мариуса звучала уверенность, граничащая с вызовом, в его глазах полыхал огонь, который Лу никогда прежде не видел. Ему показалось, что он услышал нечто большее, чем восхищение талантом, он почувствовал притяжение, скрытое за словами. Мариус, заметив замешательство на лице Гуссенса, лишь удовлетворенно улыбнулся про себя. Он сыграл свою партию, посеял зерно сомнения и интереса. Это был тонкий, но четкий сигнал, который, он надеялся, Лу поймет. Вопрос о Достоевском, о переступании границ, теперь казался лишь прелюдией к совсем другой истории. Мариус не собирался ждать. Каждый взгляд, каждый случайный жест, каждое слово – всё превращалось в ниточку, связывающую его с профессором. На следующей лекции, когда Лу увлеченно рисовал схемы на доске, Мариус, сидящий на переднем ряду, украдкой рассматривал линию его спины, очерченную сквозь легкую ткань рубашки. Он мысленно прослеживал изгиб позвоночника, представляя, как изящно было бы расстегнуть верхнюю пуговицу, а затем еще одну, и еще… Во время перерыва, когда аудитория опустела, Де загер подошел к столу профессора. Лу, наклонившись над книгой, не сразу заметил его. – Профессор, – мягко произнес Мариус, – вы так увлеченно что-то читаете. Неужели даже в осеннюю пору есть что-то более захватывающее, чем… – он намеренно запнулся, его взгляд скользнул по раскрытой груди рубашки. – Чем другие, более приятные занятия? Голубоглазый вздрогнул, словно от неожиданности. Он оторвался от книги, его глаза встретились с дерзким взглядом брюнета. На его щеках появился легкий румянец, и он неловко пригладил воротник. – Мариус, – его голос звучал чуть хрипло. – В литературе есть всё, что может увлечь. Изучение человеческой природы, ее самые темные и светлые стороны. Это… это очень увлекательно. Мариус лишь усмехнулся, чувствуя, как его слова достигли цели. Лу явно смущен, и это придавало ему уверенности. «Он тоже чувствует, – подумал Мариус. – Просто боится признать это». Внутри Мариуса бурлила буря. Слова профессора, его смущение, легкая хрипотца в голосе – все это подпитывало его фантазии. Он представлял, как расстегивает пуговицы на рубашке Лу, как его пальцы скользят по теплой коже, ощущая подрагивание мышц. Он видел себя, прижимающимся к Лу, чувствуя его дыхание на своей шее, слыша его стоны. Изображения были яркими, чувственными, почти реальными. Он представлял, как они оказались бы в его кабинете, заваленном книгами, где он мог бы целовать его, ощущая вкус его губ, слыша, как он шепчет его имя. Или, возможно, в тишине библиотеки, спрятавшись за высокими стеллажами. Он кусал губу, пытаясь сдержать очередной прилив похоти. Мысли о Лу, о его теле, о том, как сильно он его желал, захлестывали его. Он хотел чувствовать Лу под собой, чувствовать его стоны, его влагу, его тепло. Он представлял, как блондин стонет его имя, как его тело изгибается под его напором. Эти образы были настолько яркими, что пробуждали в нем сильное возбуждение. Он сжимал кулаки, пытаясь сосредоточиться, но фантазии брали верх, унося его в мир страсти и желания. Мариус достал из кармана маленький листок бумаги. На нем, написанное его рукой, было четверостишие: В голубой бездне – океан забытых снов, Где тонет сердце, не зная берегов. Один взгляд – и мир в плену твоих огней, Голубые очи, вы – моя судьба дней. Он аккуратно положил записку на стол профессора, среди разбросанных книг, и быстро отступил в тень аудитории, сердце колотилось как барабан. Лу, не подозревая, продолжил читать, но вскоре заметил белый листок. Развернул его, пробежал глазами строки. Его брови слегка сдвинулись, губы дрогнули в задумчивой улыбке. Кто автор? Стихи были интимными, полными трепета, и в них угадывалась знакомая страсть. Лу сложил бумагу, спрятал в карман рубашки, и его взгляд невольно скользнул по пустой аудитории. «Кто же ты, тайный поэт?» – подумал он, чувствуя странное тепло в груди. На следующей лекции Мариус сидел ближе, чем обычно, ловя каждый жест профессора. Лу казался чуть рассеянным, его пальцы то и дело касались кармана, где лежала записка. Когда их взгляды встретились, в голубых глазах мелькнуло нечто новое – вопрос, интерес, может, даже искра. Мариус улыбнулся уголком рта, и это было как обещание. После лекции он снова подошел, на этот раз с книгой Достоевского в руках. – Профессор, – тихо сказал он, – иногда слова на бумаге говорят больше, чем устные. Вы читали… что-то интересное недавно? Лу замер, его щеки слегка порозовели. Он кивнул, не отводя взгляда. – Да, Мариус. Очень… трогательно. Голубые очи, океан снов… Знакомо? Мариус лишь загадочно улыбнулся, чувствуя, как нити их связи затягиваются туже. Фантазии вспыхнули с новой силой: он видел, как Лу прижимает его к стене кабинета, шепча стихи на ухо, их губы сливаются в поцелуе, полном запретного жара. Реальность и мечты сплетались, и Мариус знал – переступить грань осталось лишь один шаг. Сердце брюнета бешено колотилось, но теперь это был не страх, а предвкушение. Он смотрел на Лу, на его слегка дрожащие губы, на то, как он пытался совладать с собой, и чувствовал, как внутри него пробуждается хищник. «Хватит пряток» – пронеслось в голове. Сделав глубокий вдох, Мариус шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Он наклонился к самому уху профессора, чувствуя тепло его дыхания, и прошептал, вкладывая в каждое слово всю свою страсть и дерзость: – Профессор, я бы хотел увидеть, как вы переступаете черту… за пределами литературы. Мариус отошел, оставляя Лу в смятении, но его взгляд уже был полон решимости. Следующий день начался с тщательно спланированной операции. Когда профессор, как обычно, готовился к лекции, Мариус, под предлогом уточнить детали вчерашнего обсуждения, подошел к его рабочему столу. В тот момент, когда Лу отвлекся на список литературы, Мариус ловко подсыпал в чашку с кофе порошок, который приготовил накануне. Неприметный, без запаха и вкуса, он был призван усилить эффект от их слов, пробудить в профессоре то, что, как чувствовал Мариус, уже начало тлеть. «Вот и все, – подумал Мариус, отходя назад. – Теперь все зависит от химии, физиологии и… моей смелости». Он наблюдал за профессором, замечая, как тот отпил из чашки, как по его лицу пробежала легкая полутень, возможно, предчувствие или просто эффект напитка. Внутри Мариуса бушевала буря эмоций: страх, возбуждение, предвкушение. Он уже представлял, как в кабинете, среди книг, Лу будет стоять перед ним, полностью поддавшись своим желаниям. Его мысли были мрачными и пошлыми, переполненными образами, которые он так долго держал в себе. Он хотел видеть Лу уязвимым, потерявшим контроль, полностью принадлежащим ему. Он представлял, как будет владеть им, ощущая его сопротивление, а затем – его полное подчинение. Это было желание обладания, желание доминировать, которое теперь, казалось, могло осуществиться. Минуты тянулись мучительно долго. Мариус ждал, чувствуя, как напряжение нарастает. Он знал, что перешел невидимую черту, и обратной дороги уже нет. Оставалось только одно – встретить то, что он сам выпустил на волю, и принять последствия. Лу не появился на лекции. Аудитория гудела, студенты перешептывались, но Мариуса это мало волновало. Его внимание было приковано к двери, к опустевшему месту профессора. Предательский порошок в кофе, его дерзкие слова… что, если он перегнул? Что, если Лу просто испугался и сбежал? Не в силах больше ждать, Де загер поднялся и вышел, решив найти его. Он прошелся по пустым коридорам, заглядывая в кабинеты. Наконец, его взгляд упал на дверь кладовки старых книг, обычно запертую. Сейчас она была приоткрыта. Внутри царил полумрак, пахло пылью и старой бумагой. И там, в углу, прижавшись к стеллажу, стоял Лу. Его лицо пылало, рубашка была растрепана, а в штанах… Мариус едва сдержал довольную ухмылку, заметив неприкрытое доказательство того, что его план сработал. – Профессор? – мягко позвал Мариус, подходя ближе. Гуссенс вздрогнул, как пойманный зверек. Он попытался неловко прикрыть руками то, что выдавало его состояние, и отвернулся. – Мариус… я… я неважно себя чувствую, – выдавил он, голос был хриплым и едва слышным. – Душно здесь… Мариус остановился в шаге от него, его взгляд скользнул по напряженному телу Лу, задерживаясь на торчащем бугорке в штанах. – Душно, говорите? – протянул брюнет, его голос был полон неприкрытого лукавства. – Похоже, профессор, у вас не только от духоты такая реакция. Лу покраснел еще сильнее, его голубые глаза испуганно метнулись к Мариусу, а затем снова попытались скрыться. – Это… это не то, что ты думаешь, – прошептал он. – Я просто… не ожидал тебя увидеть. И… это… Он неловко попытался пригладить ткань, но это лишь подчеркнуло его возбуждение. Мариус подошел еще ближе, его пальцы скользнули вверх по талии Лу, обводя её, словно пробуя на ощупь. Дыхание блондина стало прерывистым. – Не сопротивляйтесь, профессор, – прошептал Мариус, его губы коснулись уха Лу, посылая волну жара по его телу. – Я могу помочь вам. Помочь почувствовать то, чего вы так долго искали. Лу вздрогнул. – Мариус… ты мой студент. Это… это неправильно, – едва слышно пробормотал он, но в его голосе не было прежней твердости. Взгляд его метался между лицом Де загера и собственным возбуждением, которое больше не удавалось скрыть. – Ты мне нравишься, Мариус, очень… но… – Но что, профессор? – Мариус мягко перебил его, его пальцы нашли верхнюю пуговицу рубашки Лу. – Страх? Последствия? Или то, что ты наконец-то признаешь, как сильно я тебе нужен? С легким щелчком пуговица поддалась. – Я чувствую это. Твое желание. Оно такое же сильное, как мое. Рубашка Лу распахнулась, обнажая бледную кожу и начинающее учащаться сердцебиение. Пальцы Мариуса танцевали по ткани, медленно расстегивая остальные пуговицы, открывая все больше. – Позволь мне, – снова прошептал он, приближаясь. – Позволь мне показать тебе, что значит по-настоящему переступить черту. Мариус с наслаждением начал ласкать грудь Лу, его пальцы осторожно скользили по нежной коже, вызывая у профессора дрожь. Он был доволен, видя, как тело старшего отзывается на его прикосновения, как учащается его дыхание. Лу, словно ведомый неведомой силой, медленно начал приближаться к брюнету. – Неужели ты хочешь меня поцеловать, профессор? – прошептал Мариус, слегка отстраняясь, дразня его. Лу покраснел, его глаза были полны невысказанных желаний. Мариус играл с ним, наслаждаясь его нерешительностью, его потребностью. Наконец, он сдался, притянул парня к себе и жадно поцеловал, прижимая к холодной стене кладовки. Когда поцелуй закончился, Лу тяжело дышал, его взгляд был потерянным, но в нем читалось умоляющее желание. – Что ты собираешься со мной делать, Мариус? – прошептал он, его голос был ослаблен страстью. Де загер отступил на шаг, его глаза горели. – Я… я размышляю, профессор, – начал он, намеренно растягивая слова. – О том, как мы оказались в этой старой кладовке, среди пыльных книг… о том, как ты дрожишь в моих руках… – Мариус, – перебил его Лу, его голос стал тверже, хотя и дрожал. – Скажи, ты хочешь взять меня сейчас? Здесь? Младший, не колеблясь, ответил: – Да, Лу. Я хочу взять тебя прямо здесь. Я хочу слышать, как ты стонешь, как умоляешь меня двигаться быстрее. Лу, смущенный, сбивчиво пробормотал: – Мариус… у тебя есть… ну… хоть какая-нибудь смазка? Брюнет, чувствуя, как его собственное возбуждение достигает пика, усмехнулся. – Конечно, Лу. Я же не чудовище, – ответил он. Услышав это, профессор повернулся спиной, прислонился к пыльной стене кладовки, слегка выгибаясь вперед, готовый. Мариус смотрел на него, на этот момент, о котором он так долго мечтал. Он влюблен в Лу с первого дня, с той самой лекции, где услышал его голос, увидел его ум и эту неуловимую ранимость в его голубых глазах. Он жаждал этого, все эти ночи, проведенные в фантазиях, вели его к этой минуте. – Ты так спешишь, профессор? – прошептал Мариус, начиная касаться его тела, везде, где только мог. Каждое прикосновение, каждое ощущение кожи блондина под его пальцами вызывало новый всплеск желания. Тело Гуссенса сводило его с ума, каждый его вздох, каждый подрагивание мышц – все это было настолько реально, настолько желанно. Он возбуждался от каждого сантиметра, который открывал. Мариус на мгновение вернул Лу к себе, легко повернув его лицом к себе. – Куда же ты так торопишься, Лу? – спросил он, его голос был полон нежности и предвкушения. – Я еще не закончил целовать тебя. Он снова впился в его губы, продлевая поцелуй, наслаждаясь каждым мгновением, чувствуя, как тело профессора отвечает ему, как его страсть переплетается с его собственной. Затем, мягко, но уверенно, он поставил Лу обратно, оставив его стоять перед собой, дрожащим и полностью в его власти. – Не бойся, Лу, – прошептал брюнет, его пальцы ловко расстегнули пуговицу на брюках профессора. – Ты же сам этого хотел. Это не причинит боли, я обещаю. Он нежно скользнул рукой под край рубашки, ощущая тепло кожи. – Ты такой красивый, – проговорил он, заставляя себя замедлиться, чтобы продлить момент. – Ты не должен прятать свою красоту. Мариус осторожно стянул брюки Лу, затем и тонкое белье, не отводя взгляда. На бледной коже профессора остались следы от одежды, но они быстро исчезали. Старший слегка покраснел, отводя глаза, но не сопротивлялся. Мариус, видя его смущение, улыбнулся: – Ничего, моя любовь. Это естественно. Он взял тюбик со смазкой, его пальцы предвкушающе дрожали. – Сейчас будет немного холодно, – предупредил он, прежде чем нанести достаточное количество на себя и на Лу, ласково поглаживая его. – Ты готов, милый? · спросил Мариус, его глаза встретились с глазами Лу. На лице профессора читалось волнение, но и неистовое желание. – Я… я не знаю, Мариус, – выдавил он, голос был почти неслышным. – Это… так непривычно. – Я буду нежен, – пообещал Мариус, его голос был почти шепотом. Он осторожно надавил, чувствуя, как член входит глубже. Лу вздрогнул, его пальцы вцепились в стену. – Мариус… – прохрипел он. – Медленнее… пожалуйста... Мариус осторожно двигался, стараясь не причинить Лу боли. Его прикосновения были нежными, а слова – полными ласки. – Ты такой красивый, Лу, – шептал он, целуя его в шею. – Ты такой желанный. Лу стонал, его тело ощущало приятное тепло, которое распространялось изнутри. – Мне… мне нравится, – прохрипел он, прижимаясь к Мариусу. – Ты такой… нежный… Де загер ускорил ритм, его движения стали более уверенными. – Теперь ты чувствуешь это, да? – прошептал он, целуя Лу в шею. – Чувствуешь, как мы становимся одним целым? Лу выгнулся навстречу, его стоны становились громче. – Да… да, Мариус… быстрее… Мариус улыбнулся, наслаждаясь каждым мгновением. – Лу, я люблю тебя, – прошептал он, чувствуя, как напряжение нарастает. – Я люблю тебя с первого дня. И я всегда мечтал о тебе. Лу вздрогнул, его глаза распахнулись. – Что… что ты сказал? – прошептал он, сбитый с толку. Мариус повторил, его голос был полон искренности. – Я люблю тебя, Лу. Всем сердцем. Лу смотрел на него, в его глазах читалась смесь удивления и счастья. – Я… я тоже люблю тебя, Мариус, – ответил он, его голос дрожал. Брюнет, улыбаясь, развернул Лу к себе и крепко поцеловал. Затем, подхватив его на руки, он осторожно опустил его на свой член. Лу охнул, его ноги обвились вокруг талии младшего. Мариус прижал его к стене, продолжая двигаться, наблюдая за выражением наслаждения на лице Лу. – Больше… пожалуйста… – прохрипел Лу, когда Мариус усилил ритм, его стоны эхом отдавались в тишине кладовки. – Мариус… – выдохнул Лу, его тело дрожало от нахлынувшего удовольствия. – Да… еще… быстрее… Мариус наслаждался каждым вздохом, каждым стоном, который вырывался из груди Лу. Он видел, как бледнеет кожа профессора, как его глаза закрываются в экстазе, и чувствовал, как напряжение нарастает в обоих. – Ты мой, Лу, – прошептал Мариус, прижимая его еще сильнее. – Только мой. Наконец, волна удовольствия накрыла их обоих. Лу застонал в голос, его тело прогнулось, и горячая волна прошла по всему его телу. Мариус последовал его примеру. Кладовка наполнилась их тяжелым дыханием и приглушенными стонами. Когда все закончилось, Мариус осторожно отпустил Лу на ноги. – Ты будешь моим, Лу? – тихо спросил он, прижимая его к себе. Лу, все еще дрожа и тяжело дыша, ответил: – Я уже стал твоим, Мариус. Давно стал. Они быстро привели себя в порядок, используя носовые платки. Затем, смущенно, но с нежной улыбкой, они помогли друг другу одеться. Мариус развязал галстук Гуссенса, а тот, в свою очередь, расправил воротник рубашки Мариуса. – Мариус, – сказал Лу, его глаза блестели весельем. – Ты подсыпал мне что-то? Я так никогда не возбуждался! Мариус усмехнулся, его щеки слегка порозовели: – Я просто очень сильно тебя хотел, Лу. Они стояли в тишине кладовки, обнявшись. Наконец, Лу приподнялся на носочки и нежно поцеловал Мариуса. – Ты мой, – прошептал он, улыбаясь, и Мариус ответил ему тем же, прижимая его к себе еще крепче.