хлорка и ваниль

Застывший силуэт, мерцающий свет

За окном из твоего мини загнали меня в уныние

Надежды больше нет, ты продолжаешь нести бред

Ещё одна фобия в копилку, буду слать тебе открытки

Олег неподвижно стоит у открытого настежь окна, там - темнеющая небесная рябь, вечереет. далёкое, палящее весь день солнце, садиться за горизонт, лес медленно погружается в тишину и засыпает. они оба тоже невнятно молчат, пока напряжённая тишина впивается тисками куда-то глубже, остро давит. Олег прерывает её, помявшись, высыпает на стол кучу цветных колёсиков, говорит про таблетки, прекрасно зная, что режет без ножа, опять. простое "их нужно пить Серый", хрипловатым, уставшим голосом, былое "и всё будет хорошо" остаётся проглоченным, не озвученным, а может и вовсе - забытым.

они не смотрят друг на друга.

Серёжа уже ничего не хочет, ни горькие таблетки, ни холодный взгляд родных некогда глаз, ему плохо на каком-то новом уровне: вина растекается по телу медленно, пробираясь всё глубже, убивая всё живое. душит, режет, колет и начисто выкачивает все силы. у него нет оправданий, как бы ему не нехотелось сидеть тут, как в клетке, не глотать лекарства, от которых только хуже становиться, не слушать лязг замков. его "хочу" потеряло всякий вес уже давно. накатывает тошнота, вместе с обрывочными воспоминаниями, как сидел ТАМ. нужно вырваться, нужно убежать, попробовать спрятаться, закрыть, зажмурить глаза и никогда-никогда не видеть это всё, только чтобы ничего-ничего похожего на ТЕ ощущения больше не испытывать. НО Олега он ослушаться не может, за одно то, что находиться с ним ЖИВЫМ рядом, в одном мире, вселенной, тем более в комнате - ему положено беспрекословно выполнять любые приказы, зная, прекрасно зная при этом, что ничего это не изменит. но он садится, покорно складывая руки, прячет взгляд за отросшей, косой чёлкой, залпом вливает в себя стакан безвкусной воды, запивая цветные капсулки. уже неважно, он это заслужил.

Твои волосы пропитаны дымом, но всё равно пахнут тобой

Мы вдвоём уже давно несчастливые, но продолжаем снимать боль

Запах хлорки и ванили, мы забыли, кто мы есть

Не забудь сказать спасибо за пиздец (Не доверяй)

Серёжа судорожно жмётся ближе, когда Олег, следуя неведомому порыву, вдруг обнимает его. так коротко, робко и почему-то очень-очень сильно, так, как почему-то нужно было, как хотелось. Разумовский сам несмело тисками впивается, лезет под кожу. Олег носом по волосам ведёт: от Серёжи непривычно пахнет медикаментами, пахнет сигаретами, пахнет хлоркой, и совсем не пахнет жизнью. комком нежности Серёжу хочется прижать ещё ближе к себе, не отпускать, как когда-то. хочется бережно ладонями жёсткими по спине водить. тупая боль в плече напоминает, почему он больше не может этого сделать. щёлкает тяжёлый замок на двери, щёлкает, раскалывая, что-то внутри, противно напоминая, как они до всего этого докатились.

И каждый новый день как на ножах

(По моим венам разливался страх)

Но я не знаю, где моя вина

(Ты просто молча смотришь мне в глаза)

Серёжа, которую неделю, исправно пьёт таблетки, уже даже не думая, что можно как-то иначе. ему страшно, перманентно страшно. всё вокруг давит и он боится. наверное, это ненормально, но он уже не знает что такое нормально. вздрагивает, просыпаясь посреди ночи, подскакивает на тонком матрасе, судорожно хватая ртом холодный весенний воздух, надрывно плачет, ощущая лишь полное бессилиие. ему очень страшно, что что-то произойдёт, что Олег в один день, просто плюнет на всё и уйдёт, уедет. ему просто страшно от любого шороха, от всего. ему страшно. страшно. страшно. он извинился уже тысячу раз, но теперь, каждый раз собственными глазами наблюдая за тем, как Олег не может что-то сделать, даже по дому, или просто жмуриться от боли в руке, неудачно повернувшись, по телу растекается отвратительное ощущение призрения к себе. мелкая дрожь и наворачивающиеся на глаза слёзы, это из-за него, это он сделал.

Выбиты буквами слоги твоего имени

На моём белом теле, и я прошу: не лечи меня

Я забуду обиды, и я запомню твой запах

Я так хочу видеть искренность, но мне нужно обратно

Олег понимает, что пробался слишком поздно. он слишком сильно отталкивал, слишком давил и совершенно ничего не слушал. Серёже становиться хуже... его теперь совсем ничего не волнует. он попросту не понимает даже, где они находятся, кто с ним, не знает, что происходит. Олега тут нету, а он хочет к Олегу. жмётся в угол комнаты, закрывая голову руками, прячется в собственной тени и молчит почти каждый день. Олег теперь ни на шаг от него не отходит, уже и не потому что не доверяет, напоминает сам себе, что у него на теле пятью выстрелами Серый до конца жизни набито, что оно впечатано даже глубже, чем под кожу. Серёжа давно залез гораздо дальше. Олегу тошно от всего этого, солнце на небе, давно уже сменилось серыми тучами, целыми днями льёт противный холодный дождь, барабаня по стёклам. всё сложно. рядом содрогаются чужие, хрупкие плечи в беззвучном плаче. дрожат руки, кажется, уже не только у Серёжи, ему тоже страшно. он опять не может сделать ничего, только молча сидеть рядом, как сторожевой пёс и ловить тихое дыхание, успокаивая собственные разшатанные в край нервы.

И твой прокуренный голос напоминает мне будни

Я продолжаю ждать завтра, хоть и тебя там не будет

И я останусь в тревоге, что не прощает мне мысли

О тебе, о тебе, всё не имеет смысла

Серёжа тревожно жмётся к нему по ночам, когда они лежат вместе на широкой кровати. синим маревом топит себя где-то в глубине. вины, обиды, непонимания? Олег всё чаще нервно курит, курит на просторном балконе, кутаясь в белоснежную простыню, Разумовский несмело со спины обнимает. ему уже лучше, неверное. им обоим уже лучше. сложно, но не как раньше. своя ладонь в чужой, ощущается уже не так страшно, смотреть на друг друга часами становится проще.

Мне снова по памяти больно, я не умею прощать

Ты ответишь мне: «Нет, всё это несерьёзно», уже не веря в слова

Я не меняюсь, где будет пропасть — там и я

И ты не знаешь, что в этом есть твоя вина (Не доверяй)

вспоминать тяжело, они ещё не отошли. плечо стабильно реагирует на погоду и резкие движения, Олег всё ещё учится не дёргаться, когда Серёжа подходит незаметно или спрашивает что-то слишком громко. он всё ещё не готов доверять полностью. он простил Серого. не мог иначе, никогда бы не смог. тёплые успокаивающие объятия и время - лечат. травяной чай, на общей веранде - дают надежду на будующее....а чистый взгляд голубых глаз, заживляет лучше любых терапий. Серёжа себя не простил. искалеченной душой на мягких простынях, тёмными ночами надрывно стонет от кошмаров. липнет ближе, комкая футболку на спине в кулаках, шепчет долго и жалобно. плачет, тихо всхлипывая, пока его привычно обнимают.

И каждый новый день как на ножах

(По моим венам разливался страх)

Но я не знаю, где моя вина

(Ты просто молча смотришь мне в глаза)

каждый день теперь бежит в немой тревоге, они так и не поговорили. всё что у них есть - это рваные касания; несмелые, ещё совсем действия; и кроткие, говорящие сами за себя взгляды. но только не слова, не те, что нужно было давно сказать. Олегу тревожно, тошно от всего этого непонимания, это сложно и плохо и они оба это чувствуют. но Серёжа тоже молчит, смотрит только в самую душу, своими невозможными голубыми глазами. опять хочется скомкать его в объятиях, прижать к груди и слушать мерное дыхание, такое тихое, родное, успокаивающее. на деле только взглянуть в ответ получается, тихим шепотом наконец-то: — прости — ему правда хотелось бы найти в себе чуть больше сил для разговора, но сейчас они оба к нему не готовы.

Выбиты буквами слоги твоего имени

На моём белом теле, и я прошу: не лечи меня

Я забуду обиды, и я запомню твой запах

Я так хочу видеть искренность, но мне нужно обратно