Династический друг

Малахитовый еловый лес, тянувшийся чередой бесконечно попрошайничающих лап, врывавшихся в окно экипажа, избегающего поднимать на них взор, наконец сменился светло-зелёным полем, не успевшим ещё пожелтеть вместе с его возделывателями. — Вот-вот приедем. Это высказывание Феликса Феликсовича заставило семейство лишь нервно рассмеяться, ведь «вот-вот» длилось уже третьи сутки, неизменное, в отличие от лошадей и станций, бешено, как казалось, сменявших друг друга. — Ты уже в сотый раз говоришь это, дорогой. — с мягким укором отметила Зинаида Николаевна. Интересно было, кого он успокаивал, убаюкивал этими своими обещаниями скорого дома? Вероятно, грустноватого колёсного старика, ворчливо скрипевшего на поворотах и ухабах сначала России, а потом и Новороссии. Его усталая макушка омывалась ледяными позднеапрельскими ливнями, припекалась лучной палью и даже посыпалась снегом; видела десятки и десятки компаний лошадей и извозчиков, но продолжала преданно служить своим господам. Синяя полоса неба, братавшаяся лишь с зелёными ширями лесов и полей, внезапно сменила их на такую же синь. На грани видимости показалось море. И ведь не зря отправляют к нему на лечение! Один вид бескрайнего величия водной глади заставляет позабыть, каких усилий и страданий стоила дорога к ней. Прячется куда-то вся усталость, телесная и душевная боль. Провожатый в этот земной рай добегает до финиша и тормозит, слегка дрожа, будто от самого настоящего кислородного голодания. Неблагодарные его спутники выкатываются из узкой двери, растеряв всю грацию вместе с терпением и приличием. Даже Зинаида Николаевна не находит ног для ровной походки. Пред взором семейства разворачивается дом, что до этого являл себя лишь на педантично-неясных чертежах архитектора, каждый раз просящего дотаций для постройки. Он походил на смешение материалов Египетских серо-известняковых пирамид и развалин Греческих храмов. Оазис зелёной Черноморской пустыни с прохладными комнатами и залами, окончившими созревание лишь за пару месяцев до заселения, в марте. Внутри него всё сияло новизной и необычной для Юсуповых скромностью. Непохожий на дворец на Мойке или подмосковное Архангельское, он не казался подходящим для пышных торжеств, лишь для долгих гостей близких друзей и членов семьи. Летний домик с размахом древнего рода. В имении никогда не было тихо. Балы, подруги Зинаиды Николаевны, разорявшие винные погреба, друзья отца семейства, доводившие до смертельной усталости лошадей, охотничьих собак и слуг. Но не стоит забывать и о юных княжичах, что также не являлись примером послушания. Шумные игры и братские драки – вот что заставляло «летний домик» ежедневно гудеть. Удивительно, что, несмотря на разницу в возрасте в целых три года, Феликс зачастую выходил из схваток победителем. — Маменька, он опять кусается! — жаловался родительнице побеждённый Николаша, глядя, как затягиваются новой кожей следы от клыков на повреждённом запястье. — На войне все средства хороши, — с усмешкой пророкотал сквозь усы отец, пригладив рыжие вихры на голове младшего сына, расплывшегося в сытой кошачьей улыбке, — но бравый воин не должен нападать на врага из-за куста! — Но папенька! Я применил маскировку, дождался момента и совершил манёвр, — детский голос озвучивал это весьма уверенно, не спотыкаясь о сложные слова, хоть почти бесцветные бровки и встали «домиком». — Не оправдывайся, Феликс, лучше извинись перед братом, — безапелляционно произнесла княгиня и, услышав от отпрыска приемлемые по искренности извинения, продолжила, — сегодня ведь Димочка приезжает, твой будущий друг, а ты уже весь испачкался! Мальчик надул тонкие губы, но припомнил, что мама говорила о Дашкове, и спросил: — А почему с ним не дружит Николай? Почему этот Дима должен быть другом мне, если они почти ровесники? — Мы с ним характерами не сошлись. Слишком уж он твердолобый, — подал голос другой княжич, продолжая смотреть на место, которое покинуло ранение. — Мне он уже не нравится! Если его даже Ники не стерпел, то мне и пытаться не стоит! — Феликс! — княгиня-мать всплеснула руками и закатила глаза. — Нельзя формировать впечатление о ком-то из слухов и чужих мнений. Сначала составь своё. — А как же Васильчиковы, коих ты в глазане видела, но кличешь их чету лишь лизоблюдами и лицемерами, ma belle? — Не встревай! Это другое! Женщина не успела начать объяснять разницу меж этих ситуаций, как в гостиную впорхнуло облако парфюма, сотканного из турецких пряностей, уведомляющее о приходе своей хозяйки, будто верный слуга. Лишь спустя несколько секунд вплыла сама графиня Дашкова, подобная жару печи, среди прохлады комнаты. Волосы её были деловито собраны, а платье чуть «устало» и припылилось от долгой дороги, хоть и было видно, что меняла наряды она так же часто, как и лошадей на станциях. На её фоне сын казался весьма неприметным мальчиком. Доставал ей макушкою со смоляными волосами до груди. Голубые глаза с интересом изучали гостиную, голые стены которой ещё не скрыли за собой цветные холсты с самым разнообразным содержимым: от гладких лиц предков до пейзажей незнакомых стран. Младший княжич выпорхнул из рук отца, решив показать тому свою чрезвычайную вежливость, и подошёл к Дмитрию. Вблизи оказалось, что тот был выше на целую голову и на четыре года. Веяло холодом, к которому хотелось прикоснуться, как к морозному окну, на котором может остаться отпечаток ладони. — Доброго дня, Мария Григорьевна. Доброго дня, Дмитрий. Как ваша дорога? Женщина ласково кивнула, быстро пройдя вперёд, в общество матери семейства и уютного диванчика. — Невероятно безынтересно, не представляю, как бы я добрался сюда один. — Не думай, Димочка, что я каждый год буду добираться сюда вместе с тобою. Ты уже весьма взрослый юноша для такого, — пришпорила сына женщина тихим шипением. — А мне понравилось ехать сюда. Я видел столько всего! Огромные дубы, даже больше здешних! — Не понимаю этого восторга. Деревья и деревья. Разного вида и названия, вот и всё, — пожал плечами Дима. — Проводи гостя к себе в комнату, - просьба матери была похожа на приказание, — поиграйте и пообщайтесь там. — А я не в силах понять тебя. Деревья же похожи на нас. «Они могут прожить очень долго, если не мешать им расти и иногда лечить», — говорить было решительно не о чем, поэтому Феликс продолжил старую тему, хоть та и могла привести к ругани, он чувствовал это. Дашков кивнул, а в его глазах мелькнул интерес к этому мнению. Но не к его носителю. В комнату через расшторенное окно проникало солнце, касалось лучами люстры и пускало на стены десятки солнечных зайчиков, что в обыкновенный день радовали князя, но сегодня впечатление от них портил гость. Перед ним даже за солдатиков, оставшихся на боевой позиции в ожидании генерала, что доиграет бой, было неловко. Хотелось съёжиться. — Тут немного пустовато, — почему только захотелось оправдаться? Хозяин пустого пространства на миг вжал голову в плечи, но тут же выпрямил. — Мне было бы скучно, даже будь твоя комната до самого потолка усыпана игрушками. Дашков говорил это не насмешливо, просто сухо, будто желал доброго утра прислуге. — Как скажешь. Но здесь ведь я, а это намного лучше! — Чем же? Ты можешь рассказать мне, лицеисту, что-то новое, интересное? Дмитрий смотрел с любопытством, с вызовом, но Феликс этого не видел, ведь старался вовсе не смотреть в сторону новообретённого «друга», дабы не показать грусти, сомнения и мучительных попыток сваять хоть какой-то достойный ответ. Что-то мелькнуло на периферии зрения. Огонёк, к которому княжич повернул голову в надежде на причудливую игру света, на «зайчика», но поймал лишь взгляд. Глаза Димы в свете солнца показались ему прозрачно-водянистыми, похожими на прохладное озерцо в летнем зное, что так и манит искупнуться. Или утонуть? Но хорошо, что Феликса уже научили плавать. — А что интересного и нового можешь рассказать мне ты? — спросил мальчик, проигнорировав промелькнувшее в голове замечание маменьки о неприличности ответа вопросом на вопрос. — Арифметику, например. — А я, ты думаешь, счёту и грамоте не обучен? Я же не дикий. Скептичный голубой взор ощутимо придавливал к светлому паркету, это злило. Да он хуже Коли! Лисьи веки сощурились, а тонкие аловатые губы искривились в злобе. — Да что ты о себе возомнил?! У меня одни учителя с царскими детьми! — И как же их зовут? — А лицеистов таким фамилиям не учат! — Ты юлишь. — Плохая память на фамилии, — всплеснул руками наследник рода. — И как ты будешь с ней, когда вырастешь? Взрослые помнят десятки и сотни фамилий, а ты с несколькими не справился. — Твою я не забуду никогда, — рыкнул Феликс, — оставь меня. Дашкова не нужно было просить дважды, ведь его тоже тяготило это общество, а в гостевой спальне было прохладно, с моря в окно залетал прохладный бриз, заставлявший дышать глубже. Ещё и маменька лишь за стенкой, будто на расстоянии вытянутой руки. Жаль, что она покинула усадьбу через неделю, оставив его в руках чужих людей, которые были добры, вкусно кормили и не помышляли ставить за шалости на гречу или горох, как в лицее. Но они подвергали его куда более изощрённым пыткам: заставляли общаться с младшим из княжичей Юсуповых. А тот вечно манил во двор, на побережье или в лесок, говоря, что для книг есть вечера, а дни надо проводить весело. Оставлял лишь для конных прогулок с отцом и старшим братом, но в те дни обожжённому солнцем Дмитрием уже не хотелось читать, но чего хотелось - он так и не понял. До самого августа не понял. Отъелся на раках, кальмарах и рыбе, выкупался в реке, прочёл всё взятое с собой, выспался и нагулялся на год вперёд, даже раздражение поумерил, а всё равно в Питер вернулся похожий на освобождённого от каторги.