Монстр

База не значилась ни в одних документах ЩИТа, да и сама Гидра предпочитала не афишировать существование этого объекта. Затерянный где-то в лесах, окруженный глухим забором с колючей проволокой, этот комплекс был идеальным местом для того, чтобы прятать то, что не должно было увидеть свет, – или кого-то. Питер не знал другого мира. Его колыбелью стала стерильная белизна лабораторных стен, а первым звуком – монотонное гудение аппаратуры и приглушенные голоса ученных за стеклом. Он не помнил, когда впервые услышал это слово. Наверное, оно всегда было где-то рядом, витало в воздухе вместе с запахом стерильных простыней и реактивов «Монстр». Питер не был их сыном. Он был проектом, экспериментом по слиянию человеческой ДНК с ДНК паука. Мэри и Ричард Паркер были не родителями, а кураторами, которые вложили в него ровно столько заботы, сколько требовалось для поддержания жизнеспособности образца. У них была своя комната – просторная, теплая, с нормальной мебелью, коврами и даже парой картин на стенах, призванных имитировать уют. Туда Питеру вход был запрещен. Его же «комната» находилась в самом дальнем конце этажа Паркеров. Маленькая, тесная каморка, больше похожая на чулан. Узкая койка у стены, металлический шкафчик с одеждой, тусклая лампочка под потоком, и холодный бетонный пол. Здесь пахло сыростью и машинным маслом, просачивающимся через вентиляцию. Здесь он был один. С другими детьми, такими же «образцами», но из других проектов, у него не сложилось. Их держали в отельном блоке, но иногда выводили на «социализацию» – в общую комнату. Они сразу чувствовали, что Питер – другой. Более странный, более молчаливый. В его глазах была какая-то пугающая глубина, а от тела исходил едва уловимый холод. Они гнобили его, щипали, толкали, прятали его вещи, шептались за спиной, а когда никто не видел, могли и ударить. Питер терпел, он привык. В четыре года грянул час икс. Эксперимент по слиянию, ради которого он и был рожден, вошел в финальную стадию. Что-то пошло не так с самого начала. Вместо плавной интеграции ДНК паука началось отторжение. Его тело горело в агонии, он кричал. Ученые, включая Мэри и Ричарда, метались за стеклом, отдавая бесполезные команды. Через три дня агонии, когда показатели жизнедеятельности упали практически до нуля, проект признали провальным. Паркеры махнули рукой и ушли, мысленно уже хороня «материал». Но Питер не умер. Через неделю он открыл глаза. Организм, сжигаемый мутацией, нашел выход. Он адаптировался, перестроился. Мэри и Ричард, войдя в лабораторию, чтобы забрать тело, нашли его сидящим на полу, обхватившим колени руками и равнодушно смотрящим в одну точку. Они переглянулись, в их взглядах мелькнул расчетливый интерес. Эксперимент все-таки удался. В пять лет у Паркеров родился настоящий сын. Тот, кого можно было любить. Маленький, хрупкий, с ясными глазами, он стал центром вселенной Мэри и Ричарда. Питер смотрел на это со стороны. В его груди ворочалась черная, липкая ревность, но когда он видел, как брат тянул к нему ручки, как искренне улыбался, не замечая шрамов и странной бледности, ревность отступила. Брат не виноват, он стал единственным теплым пятном в его мире. Питер заботился о нем, защищал от чужих взглядов, а брат, когда подрос, иногда заступался за него перед родителями, вставая между Питером и их раздраженными окриками. Идиллия длилась не долго. Когда брату было два с половиной года, случилось непоправимое. Мэри и Ричард, увлекшись каким-то срочным отчетом для руководства Гидры, забыли перекрыть доступ в техническую зону, которую малыш исследовал. Питер, почуяв неладное, побежал искать его, но опоздал. Он нашел брата там, где оборвался его маленький путь, среди кабелей и искрящих проводов высокого напряжения. Питер стоял на коленях, питаясь сжать в объятиях остывающее тельце. Сердце остановилось. В тот момент в нем что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Мэри и Ричард оплакивали сына. Искренне, надрывно. Но даже в своем горе они были эгоистичны. Питера они даже не замечали, они забыли, что он тоже там был, что он пытался спасти брата. Что брат был всем, что у него было, он был его солнцем в этой тьме. После похорон Питер замкнулся в себе окончательно. Он перестал выходить из своей каморки, перестал есть, перестал реагировать на внешние раздражители. Спустя время он сам чуть не погиб: его организм, отбеленный горем, едва справился с нагрузкой, но регенерация в очередной раз вытащила с того света, словно насмехалась. В свой девятый день рождение Мэри и Ричард впервые за долгое время сильно напились. Горе, смешанное с алкоголем, искало выход. Питер случайно попался им на глаза, в приступе пьяной ярости Ричард, крича что-то, схватил со стола тяжелый металлический подсвечник. Мэри даже не остановила его. Питер очнулся на холодном бетонном полу. Лицо горело огнем, он чувствовал, как по лицу течет что-то горячее и липкое. В зеркале он увидел глубокую рванную рану, которая рассекала левую бровь, тянулась через переносицу и соединялась с другим порезом, который шел от щеки до щеки, захватывая нос. «На день рождение подарком мне стал шрам на лице». Слез не было, он только смотрел на новое уродство и чувствовал, как пустота внутри становиться еще глубже, еще чернее. Годы тянулись бесконечной чередой серых, одинаковых дней. Дорогие дети, те, что выжили после экспериментов, по-прежнему дразнили его. «Паук», «монстр», «урод», «паучье отродье». Они смеялись ему вслед, тыкали пальцами, показывали язык, строили рожи. А Питер… Питер просто опускал глаза. Научился не реагировать. «Я притворялся что слеп, старался не замечать» Взрослые, ученые и охрана, проходили мимо, будто он был частью интерьера, пустое место. Бракованный образец, который почему-то до сих пор не списали. Питеру было плевать, он не показывал, как каждое слово, каждый косой взгляд раздирает его изнутри, заставляя душу кровоточить. Он не доставлял им этого удовольствия. Он просто становился все более безразличным, все более отстраненным. И это безразличие, этот защитный кокон, потихоньку сводил его с ума. В шестнадцать лет чаша терпения переполнилась. Все, что копилось шестнадцать лет, выплеснулось наружу. Голос срывался, но слова были наотмашь, тяжелые, как камни, которые в него когда-то кидали. – Мама, почему люди жестоки ко мне?! – он стоял перед ними, сжимая кулаки, и слезы, которые он так долго сдерживал жги глаза. – Я никогда еще не видел в жизни столько камней! Тыкали пальцем в меня, да и во все! Кто им право дал винить меня в уродстве?! Ричард, сидевший в кресле с бокалом, поморщился и хотел встать, но Питер продолжал, не в силах остановиться. – Мама, неприятно слышать до боли от тебя мат! Мое лицо в синяках от побоев отца, и старшего сынишку мамаша не радует, ведь вся твоя любовь досталась младшему брату! При упоминании брата Мэри дернулась, лицо ее исказилось гримасой боли и злости. – Не смей! – закричала она. – Не смей говорить о нем! Если бы не ты, он был бы жив! – Оставаться с вами в одной комнате страшно теперь – прошептал Питер, не веря в то, что слышит. Его обвиняют в смерти брата? Его? – На день рождения подарком мне стал шрам на лице! – он ткнул пальцем в свой шрам, исполосовавший лицо. – Это из-за вас! Ричард, наконец, поднялся его лицо побагровело. Он двинулся на Питера, замахиваясь. Но Питер больше не был маленьким мальчиком, который покорно принимал удары. Что-то оборвалось в нем окончательно, мир залила красная пелена, он перестал себя контролировать. Сила, которая дремала в нем все эти годы, хлынула наружу неконтролируемым потоком. Он не помнил, как именно это произошло. Сознание фиксировало лишь вспышки, обрывки. Вот он стоит над Ричардом, вот Мэри пятится к стене, с ужасом глядя на него. Вот охрана вбегает в комнату с оружием наизготовку, а потом… тишина. Только звон в ушах и запах крови, тяжелый, металлический, заполняющий легкие. Очнулся он на полу, стоял на коленях посреди того, что когда-то было теплой комнатой Паркеров. Везде был разбросаны тела. Ученые, охранник, Мэри, Ричард. Он не считал, он был весь в крови. Его собственная кровь смешалась с чужой, заливала лицо, капала с рук, пропитала одежду насквозь. Руки дрожали, тело сотрясалась мелкая дрожь. Он обнял себя руками за плечи, пытаясь унять эту дрожь, пытаясь удержать себя в реальности. Губы сами собой зашевелились, выталкивая горячий, бессвязный шепот: – Я не монстр... не монстр... монстр...не монстр... - слова смешивались, теряли смысл, превращаясь в бесконечную мантру. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью, оставляя светлые дорожки на грязном, перепачканном лице. И вдруг губы дрогнули в нервной, нездоровой улыбке. Сначала тихой, неуверенной, а потом из горла вырвался смешок. Хриплый, надрывный. Смех нарастал, становился громче, истеричнее. Он согнулся вперед, еще крепче обхватывая себя руками, и раскачиваясь, захлебываясь слезами и безумным хохотом. Смех эхом метался по комнате, отражаясь от мертвых стен и безразличных тел. Всхлипнув в последний раз, он замер. Тишина снова стала абсолютной. Взгляд, пустой и беззвучный, упал на пол. Рядом с безвольной рукой Ричарда валялся пистолет. Один из охранников выронил его в последние секунды своей жизни. Черный, тяжелый кусок металла, тускло поблескивающий в свете разбитой лампы. Питер долго смотрел на него, в голове не было ни одной мысли. Только белый шум, медленно, словно во сне, он протянул руку. Пальцы, перепачканные засохшей кровью, сомкнулись на холодной рукояти. Он поднес пистолет к виску. Почувствовал, как холодный металл давит на кожу. Выстрел.