Право на тебя

Сессию нужно запретить на законодательном уровне, потому что это ад. Она высасывала из тебя все силы, оставляя пустую оболочку. Конспекты, учебники, бессонные ночи. Всё сливалось в одно сплошное серое пятно. Организм был на пределе, мозг кипел, но волку оказалось плевать на мои проблемы. Он выл. Постоянно. Не затыкаясь ни на секунду. Я сидел в библиотеке и уже потерял счёт времени. Сколько я здесь? Час? Два? Год? Пялился в один и тот же абзац, но буквы плясали перед глазами, а новая информация никак не желала задерживаться в голове. Мои мысли блуждали где-то там, далеко, в четырёх стенах двухкомнатной квартиры. Телефон завибрировал в рюкзаке, но мой лежал на столе рядом с горой книг. Почувствовал, как сердце пропустило удар. Собрался с силами и достал гаджет. На экране светилось уведомление о новом сообщении. «Ви». После снимка с ночным небом он долго не объявлялся. Но несколько дней назад вновь начал писать. Ничего необычного, просто фотографии, как сейчас. Иногда небольшие приписки, но это всё. Ни имён, ни лиц — ничего, чтобы можно было догадаться. Посмотрел на экран. На небольшом столике из красного дерева чашка с кофе. На белой пышной пенке замысловатый рисунок — словно маленький лебедь в морской пучине. За окном — зимний парк, а под снимком подпись: «Здесь тихо. Хороший кофе». Я тупо пялился на экран. Назойливое желание ответить билось в голове, но я сдерживался. Нельзя. Это было, так случилось, но это в прошлом. Я не стал выяснять отношения, писать заявления в полицию, что-то доказывать. Я знал, что это глупо. Но я не хотел нести эту грязь в массы. Я спрятал телефон поглубже в рюкзак, но лишь для того, чтобы уже дома, лёжа в кровати, снова перечитывать эти сообщения, разглядывая снимки. Он присылал закаты, какие-то улочки без названий, случайные кадры своей жизни, но ничего личного. Я больше ему ничего не писал, и всё же его сообщения тоже не удалял. И как бы я ни отмахивался от этой мысли, всё же я знал, почему до сих пор не оборвал эту последнюю ниточку, связывающую нас. Потому что мой волк был в бешенстве. Он скулил, рычал и выл. Ему уже было мало просто картинок в телефоне. Ему нужен был запах. Нужны были руки. Нужно было тепло. Заснул под утро, сжимая в руках подушку, которая давно уже не пахла ничем, кроме моего собственного пота.

***

Моя жизнь снова превратилась в туман. Следующие несколько дней — как под копирку. Пары проходили мимо меня. В основном я на них сидел и пялился в одну точку. Друзья видели, что я уже на пороге психушки, но не лезли. Знали, что бесполезно. Только пытались вновь меня куда-то вытащить, списывая моё состояние на стресс от ужаса любого студента — сессии. Я отмахивался. Врал, что в норме, и снова закрывался в своей комнате, словно самовольно захлопывая клетку. Волк в груди выл так сильно, что закладывало уши. Я вновь начинал неосознанно искать тот запах повсюду, но испытывал только разочарование и раздражение, не найдя его. Даже футбол не приносил долгожданного облегчения — я гонял себя до изнеможения, но в раздевалке, когда мышцы кричали, внутри всё равно оставалась пустота. На четвёртый день я сломался. Достал телефон. Посмотрел на последнее сообщение — тот самый кофе и зимний парк. Написал: «Я больше не могу. Давай встретимся. Только секс. Ключ в почтовом ящике». Отправил и сразу пожалел. Попытался отменить, но было поздно. Он уже прочитал. Спустя несколько минут я уже думал, что он не ответит. Но через час пришло одно слово: «Хорошо».

***

Вечером я положил ключ в почтовый ящик. Руки дрожали. Я уговаривал себя, что это просто физиология. Что мой организм требует разрядки, и это единственный способ не завалить сессию. Что после этого я успокоюсь и смогу учиться. Маска на лице привычно давила на глаза. Я лёг на кровать и попытался дышать ровно. Волк внутри метался, но я чувствовал — он ждал. Он знал, что скоро. Я не помнил, как заснул. Просто провалился в темноту. А потом — тепло. Я проснулся от того, как его руки гладили мои волосы. Медленно, осторожно, будто боялись разбудить. Но я уже не спал. Чувствовал горячее тело сзади, тяжёлую руку на талии, дыхание на затылке. Он пришёл. И он не начал без меня. Волк внутри затих мгновенно — свернулся клубком и довольно урчал. Впервые за несколько дней мне не хотелось никуда бежать. — Ты пришёл, — прошептал я и сразу же пожалел, чувствуя себя глупо. Я всё ещё не верил, что снова решился на это. Что позвал его. Что ждал этой встречи. Я невольно сжался, ожидая его реакции. Но он ничего не сказал, только прижался теснее, оставляя невесомый поцелуй на плече, потом на ключице и шее. Я поглубже вдохнул его запах. В основном это был жжёный кедр, но так же неуловимо пахло костром, дымом и чем-то землистым, как в этих ночных походах на природу. Напряжение потихоньку отпустило. Он не требовал, не торопил, просто гладил, целовал, дышал. Его губы снова нашли мою шею, чуть задержались там, где бился пульс. Я чувствовал, как он вдыхал, жадно, шумно, будто мой запах для него был единственным, что держало в этом мире. Я повернулся в его руках, чтобы быть ближе. Маска всё ещё была на мне, но я почти не замечал её. Только его тепло, его дыхание, его руки, которые гладили мою спину. Он провёл губами по моей скуле, по виску, по краю маски — совсем рядом с губами, но не коснулся их. Я чувствовал этого альфу каждой клеточкой своего тела. Он был напряжён, мышцы каменные, дыхание тяжёлое. Я знал, что он сдерживался. Я понимал это по дрожащим от нетерпения рукам, по безумному ритму сердца, по тяжёлому запаху, оседающему в моих лёгких. В прошлый раз всё происходило нежно, но сегодня я так не хотел. Я так заебался. Мне нужна была его сила, нужна эта власть. Я хотел, чтобы он вытрахал из меня всю душу и разорвал на части. Положил ладонь ему на затылок, притянул ближе и шепнул ему в губы: — Не сдерживайся. Он на секунду замер, но затем я услышал утробный, голодный рык. Он навалился сверху, прижимая меня к кровати весом. Я не сопротивлялся. Я развёл ноги шире, давая понять, что готов. Волк внутри довольно урчал, и в этот раз я был с ним солидарен. Альфа целовал мою шею, руки блуждали по телу, сжимая бёдра и талию. Я знал, что на утро появятся синяки, но мне было плевать. Я хотел этого. Хотел ещё. Я запрокинул голову выше, подставляясь, выказывая покорность. Он продолжал рычать, клыками царапая загорелую кожу. Он до боли впивался пальцами в мои бёдра, дышал тяжело, зависая над моей шеей. Словно хотел впиться в меня зубами, прокусить беззащитную кожу, оставляя метку, присваивая себе. А я был настолько одурманен его запахом. Его силой и своей покорностью, что даже не дёргался. Я лишь тихо скулил, цепляясь за его плечи и вскидывая бёдра в поисках такого необходимого трения. Мой член уже был каменным, на боксерах внушительное мокрое пятно от предэякулята. Он сорвал с меня боксеры одним движением. Я слышал, как рвалась ткань, и это только сильнее заводило. Он не гладил, не нежничал — сжимал, мял, оставлял следы. — На живот. Голос едва слышный, низкий, хриплый, с рычащей хрипотцой. Я мгновенно перевернулся, уткнулся лицом в подушку, приподнял таз, раздвинул колени. Замер в ожидании. По венам бурлила кровь от предвкушения. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Я где-то слышал его...» Но в тот же миг, когда его скользкие от смазки пальцы грубо ворвались в меня, всё исчезло. Мысли сгорели в пламени, которое он разжёг внизу живота. Я зашипел, впиваясь ногтями в простыню, но не от боли — от того, как это было правильно. Как он брал своё, не спрашивая. — Ещё, — выдохнул я в подушку. — Давай. Я запомнил его размеры, подготовился, как и в прошлый раз, поэтому растяжка не заняла много времени. Он убрал пальцы, и я услышал звук разрываемой упаковки. Потом почувствовал его головку у входа. Он давил, но не входил. Ждал. Я сам подался назад, насаживаясь до конца, одним движением. Из горла вырвался хриплый, рваный стон. Он заполнил меня целиком, до упора, и снова замер, давая нам обоим секунду на передышку. А потом начал двигаться. Темп сразу был жёстким. Глубокие, размашистые толчки, от которых кровать ходила ходуном. Он вбивался в меня, держал за бёдра, рычал, дышал тяжело. Я только мычал в подушку и толкался назад навстречу каждому удару. Хорошо. Так хорошо, что мозг плавился. Волк выл от восторга, вилял хвостом. Потом он поднял меня. Одной рукой обхватил за грудь, притянул спиной к себе, второй зафиксировал за шею спереди — не душил, просто держал, контролировал. Я повис на нём, колени дрожали, едва касались кровати. Он всё ещё был во мне, глубоко, и от этого давления голова шла кругом. Я положил голову ему на плечо, дыхание сбитое, рваное. Пытался удержаться — одна рука шарила по стене, находя опору, пальцы царапали обои. Вторая сжимала его бедро, впивалась ногтями, чтобы не упасть. Он двигался медленнее, но жёстче. После каждого толчка тело словно пронзал разряд тока. Я всхлипывал, почти скулил. Он наклонил голову, губы у самого уха, и рыкнул — низко, вибрирующе, так что у меня мурашки побежали по позвоночнику. — Да, — выдохнул я, сам не зная, что говорю. — Да… Он вбивался сильнее, рука на шее чуть сжалась, и от этого чувства — полной власти, полного подчинения — у меня потемнело в глазах. Я хотел, чтобы он сломал меня. Чтобы заполнил так, как после него никто больше не смог. Я кончил с хриплым стоном, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг него. Он дёрнулся следом, рыкнул мне в ухо, прижал к себе до треска в рёбрах. Мы замерли. Тяжело дышали. Он всё ещё был во мне, всё ещё держал, не отпускал. Я чувствовал, как билось его сердце — быстро, сильно, как и моё — в едином ритме. Потом он осторожно вышел, опустил меня на кровать. Я упал лицом в подушку, обессиленный, мокрый от пота. Рядом прогнулся матрас — он лёг сзади, притянул к себе, укрыл одеялом. Рука на талии, нос в волосах, дыхание на затылке. Я закрыл глаза. Волк дремал. Довольный. Сытый. Подчинённый. Именно так и должно было быть. Я даже не удивился, когда заснул под его ровное, глубокое дыхание.

***

Утром я проснулся один. На подушке рядом — лёгкий, едва уловимый запах жжёного кедра. Я зарылся в неё носом и лежал так минут десять, пока не понял, что опаздываю на экзамен. Я был спокоен. Уверен. Волк сытый, довольный. Я надеялся, что теперь всё наладится. Что этого раза хватит, и я смогу жить дальше. Но через три дня волк начал выть снова. Громче, чем раньше.

***

На следующий день в университете я наткнулся взглядом на Джухо. Он стоял в конце коридора, сжимая в руках журнал, и смотрел на меня. Не отводил глаза, не делал вид, что не замечает. Просто смотрел — с такой холодной, липкой ненавистью, что у меня мурашки побежали по спине. Я отвернулся и ушёл. Мне было плевать на него. У меня теперь были другие проблемы. Например, что делать с волком, который требовал ещё. И с телефоном, на который я снова смотрел каждые пять минут в ожидании нового фото.