Глаза

      Все были уверены, что Илья Малинин — лучший фигурист на этой Олимпиаде. Все, кроме него самого. На публику он кривлялся, улыбался во все тридцать два, «стрелял глазками» и воодушевлённо раздавал интервью. Но, как это часто бывает, под маской радости скрывается глубокая боль и ненависть. Илья же ненавидел себя. Все элементы казались ему недостаточно хорошими: прыжки слишком низкие, переход с ноги на ногу не такой мягкий, как хотелось бы... Этот список можно было продолжать до бесконечности, и это если не касаться внешности. Во время каждой тренировки в голове звучал внутренний голос, кричащий о неидеальности элементов. По ночам юноша просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых он выходил на лёд, но не мог сдвинуться ни на миллиметр, из-за чего оказывался на последнем месте и с позором заканчивал карьеру. Конечно, он прекрасно понимал, что всё это — лишь плод его фантазий, и он обязательно займёт призовое место, оправдав годы упорных тренировок. Илья уже оправдал их, заняв первое место в короткой программе, но даже это не могло заглушить его переживания.       Сегодня состоялась очередная тренировка перед завтрашней произвольной программой. Перед тем как выйти из комнаты, он долго всматривался в своё отражение, наблюдая, как голубые глаза, которые его необъяснимо раздражали, наполняются слезами. Малинин приехал немного раньше положенного, поэтому решил понаблюдать за остальными фигуристами с трибун. Больше всего внимание привлёк уже знакомый ему нейтральный фигурист Пётр Гуменник, которого люди, сам Илья не знал почему, прозвали стратегом. Сейчас представитель американской сборной наблюдал не за смешными недокрутами, видео с которыми часто попадались в социальных сетях. Напротив, парень видел на льду достойного соперника. С Петром он познакомился несколько лет назад на юниорском соревновании, но тогда россиянин не произвёл такого сильного впечатления. Малинин откровенно залип, не замечая, как к нему кто-то подошёл, напоминая, что пора выходить на лёд. И тут паника вновь накрыла его с головой. Он пробежался глазами по всему помещению, заметив одинокого Гуменника чуть поодаль, уже со стаканчиком горячего кофе из автомата. Илья вышел на лёд и постарался на время отпустить тревоги и тренироваться с энтузиазмом, как в детстве. И нет, не только потому, что прямо сейчас за ним наблюдал Пётр. Наверное.       Он катался изо всех сил, по ощущениям даже лучше, чем во время короткой программы, из-за чего по окончании тренировки ушёл со льда с тяжёлым дыханием, лёгкой хромотой и ноющей болью от усталости. Место, где в начале его тренировки стоял нейтральный фигурист, теперь пустовало, что немного расстроило Илью. Как давно он ушёл? Как долго стоял там? Как он оценил катание Малинина? Почему-то эти мысли не давали покоя.       В раздумьях он уже покинул раздевалку и вышел из здания, кутаясь в тонкую куртку. Февральский воздух свежо окутал парня, заставляя глубоко вздохнуть полной грудью. Но окончательно из мыслей его выбил чей-то голос. — Илья! Илья!       Тот обернулся и удивлённо взглянул на подошедшего Петра Гуменника, улыбавшегося уголками губ. — Ты уже закончил тренировку? Не хочешь прогуляться? Погода сегодня хорошая.       Илья натянул улыбку и кивнул. Прогулка на свежем воздухе явно лишней не будет. Тем более, с ним. Он немного потупил, пытаясь составить предложение на русском. — Может, зайдём перекусить? Я невероятно проголодался, — американский акцент звучал очень мягко, несмотря на сильную усталость.       Дорога до ближайшего небольшого кафе заняла около пятнадцати минут и была наполнена весёлыми разговорами, в которых смешивались русский и английский языки. Впервые за последнее время Илья чувствовал себя настолько непринуждённо и легко. Темы менялись одна за другой, парни не затрагивали Олимпиаду или спорт в целом, а если и пытались, Пётр мгновенно начинал рассказывать о чём-то новом, а Малинин внимательно слушал.       Его определённо радовало, что практически весь диалог вёл именно Гуменник, давая ему возможность идти молча и просто впитывать русские слова, которые Илья слышал в основном лишь от родителей. В кафе они быстро выбрали несколько позиций из меню: блондин — какое-то блюдо из итальянской кухни, выглядевшее хоть немного сытным, а Пётр — латте и небольшое пирожное с бананом. Илью этот выбор немного напряг. — You've been drinking coffee already. Много вредно. — Don't worry about me. Это стратегия.       Гуменник подмигнул, и американец вновь улыбнулся, отводя взгляд. Шутки про стратега заинтересовали его ещё больше, поэтому он попросил рассказать, откуда они взялись. И Петя с энтузиазмом принялся рассказывать одну из своих самых любимых историй, связанных с фигурным катанием. За это время вся еда была съедена, Илья окончательно забыл о том, что вообще является спортсменом, которому завтра предстоит произвольная программа, а вот Петя понял, что хочет побыть со своим соперником ещё немного, хотя это слово сейчас казалось ему слишком грубым. — Я прекрасно пойму, если ты откажешься, но не хочешь пойти ко мне в номер? Стратегия это, конечно, здорово, но у меня также есть куча других историй. Если тебе интересно. — Хочу конечно!       Они расплатились и вновь оказались на улице, где за те полчаса в тёплом помещении заметно похолодало. Путь до комнаты, где остановился Петя, прошёл быстро, под ту же болтовню, и вот они уже проходят внутрь.       Торшер справа от кровати мягко освещал их лица. Они разместились на широкой кровати Петра, их колени осторожно соприкасались. Почему-то теперь, то ли из-за интимности от приглушённого света, то ли ещё бог знает из-за чего, диалог совсем не шёл. Ранее не замолкавший Гуменник словно язык проглотил, и единственное, что он мог — это смотреть в ярко-голубые глаза напротив. Илье стало не по себе, хотелось опустить взгляд в пол, но что-то неведомое не позволяло этого сделать. Не зря говорят, что глаза — зеркало души. Раньше у Малинина в них было светлое безоблачное небо, сейчас же оно затянулось хмурыми тучами с раскатами грома. Это не могло укрыться от стратега, который был, наверное, самым внимательным человеком из всех, кого встречал Илья. Впрочем, именно поэтому нейтральный спортсмен и решил пересечься с ним. Ведь только слепой не замечал бы состояния американца. Как оказалось, на этой Олимпиаде слепы были абсолютно все. Глаза Малинина слегка заслезились — или это только показалось? Петя, взвесив все за и против, осторожно протянул руку. Блондин пару раз моргнул, поднял на него вопросительный взгляд и через секунду кинулся в объятия, сжимая его шею, возможно, слишком сильно. Илья сидел, словно маленький ребёнок, на чужой кровати, уткнувшись лицом в грудь Гуменника, и громко всхлипывал, рыдая навзрыд и прижимаясь ближе. Футболка Петра стремительно намокала, но он не обращал на это никакого внимания, запуская длинные пальцы в светлые волосы. Тонкие губы медленно целовали макушку, нашёптывая какие-то слова, теряющиеся в волосах, руки обхватывали дрожащие плечи ещё крепче, чуть ли не до хруста. Илья задыхался, жадно глотая воздух, но лёгкие словно выталкивали его обратно. Он весь дрожал, чувствуя слабость. Разве этому учил отец? Плакать на руках у соперника? Но что поделать, если в этих руках чувствуется больше тепла, чем в родительских?       Вскоре слёзы сошли на нет, и Малинин уже просто сидел в крепких объятиях, чувствуя медленные поглаживания по спине. Было ужасно стыдно от осознания ситуации, но Илья определённо был благодарен Петру.