как лошади

I. Слава швыряет блистер под ноги. Десять выдавленных ячеек выглядят как пустые глазницы десятиокого, очень порочного существа — лавкрафтианское отродье из аптечки Pfizer. Я пригубливаю холодную алюминиевую банку — в моем желудке полощется Monster Energy белый и три разных препарата. В желудке Славы такое же безобразие. Мы и Слава — друзья, хоуми. Значит, мы twizzies, значит, мы близнецы. Уродливые отражения друг друга, негатив и позитив. В роли негатива, конечно же, тот вьюноша, который выглядит как педиковатый эмогот, — я. — Заебало жрать одни и те же таблетки, — резюмирует Слава. Вокруг нас огни торгового центра, и если бы не кислые постсоветские рожи вокруг, то я мог бы прищурить глаза и представить, что нахожусь в клипе city pop исполнительницы, в Токио восьмидесятых годов: так удобно и приятно ностальгировать о времени и месте, где ты физически не мог быть, будучи ребенком российских сытых нулевых. Слава достает паспорт, и между страниц у него лежит зиплок с камнем гашиша. — Надо дунуть, — говорит Славик. На его широких джинсах, на самых жопных карманах (без похабщины, девочки), сияют подковы True Religion — Слава аптечный ковбой, как и я. Впрочем, это большой вопрос: мы ковбои или лошади? Это мы едем на аптеке или аптека едет на нас? Ох уж эта философия употреба — пиздец унылое говно для психонавтов, ценителей ретритов, кислоты и катадолона. — Домой едем? — Слава кидает на меня взгляд — в глазницах у него серые лужицы, грустные ноябрьские лужи уходящей осени. — Сигареты остались? — Да. — Погнали… Мне очень грустно, но я пытаюсь не замечать это и отдаюсь аптечному теплу в своем теле. В горле подступает ком тошноты. Если хочешь блевать как распоследняя блядь-булимичка — значит, тебе прет максимально возможным образом. II. Я не люблю засыпать. Я пиздец как не люблю засыпать. Если с пробуждением я могу смириться, с тем фактом, что из снов ночных ты перескакиваешь в нескончаемый daydreaming наяву, то засыпать мне тяжело физически. Вернее, даже физиологически. Во мне роются куча тревожных мыслей, эти насекомые, изъедающие мое тело, — дурно на уровне мозгов, на уровне внутренних органов, на уровне тела. Иногда меня начинает пронизывать жар, и мне жарко под одеялом. У меня синдром беспокойных ног и, бывает, икры зудят так сильно, будто их пронизывает электрическим током. Наркотики, препараты, нескончаемые дозировки энергетиков и более щадящие дозировки алкоголя убили мой сон. Я постоянно молюсь, что усну ранее, чем начну плакать от собственных мыслей и собственного бессилия перед собственным организмом. Я слаб телом и душой, и я уже надеюсь даже не на спасение, а на упокоение. Слава спит лучше. Если сон у него не прет, то малой заливается пивом «Охота» и вырубается, будто вилку из розетки дернули. Стою коленями у кровати, положив косматую голову на одеяло — мои черные волосы путаются среди складок, на которых расцветают розы и лилии, — и жду, когда меня начнет клонить в сон. У меня очень странная изломанная поза: обусловлена она тем, что я уже полчаса лежал в кровати, статично, как паралитик, и теперь мои мышцы схватили различные спазмы, от которых нужно оттаять. Горсти выпитых днем миорелаксантов, транквилизаторов, успокоительных уже не помогают. III. Мы со Славой где-то ко второму курсу пришли к неутешительному девизу: на хуй трезвость. Есть фотография, где уже покойный Паша Техник улыбается, стоя в кепочке Burberry, и на его футболке кричит голосистая надпись: «ТРЕЗВЫЙ ЗНАЧИТ ПИДОР». Простим Паше, ребенку тюремной культуры и двойному сидельцу, излишнюю гомофобию и сфокусируемся на эмоциональном заряде посыла: мы (вопреки морали, здравому смыслу, закону and etc) считаем, что Техник технически прав. Мы живем в зазеркалье, где трезвость — это то, что ассоциируется с немощностью и слабостью. В противоположность обычным, нормальным людям, для которых опьянение в первую очередь сопряжено с невменяемыми объебосами на полу и спящими на лавочках хануриками. Слава начинает свой день с плюхи или щедрого глотка пива. Я выжидаю часы по расписанию, чтобы вкинуться таблетками и охватить активную половину дня, до самого сна. У меня даже есть журнал употребления своеобразный. Слегка аутичная привычка систематизировать любое дерьмо в своей жизни — прослушивание музыки, просмотр фильмов, сериалов, аниме, чтение книги, употреб — приводит и к таким ситуациям. Дает иллюзию контроля. Впрочем, когда ты видишь, что ты прикайфованный 5/2, будто это твоя работа, то понимаешь, что, в общем-то, такая сабмиссивная сучка, как ты, не способна к контролю — это тебя контролируют. Раздается журчание воды. Слава набирает свежую воду в ведро и стоит возле раковины с отрезанной половиной пластиковой бутылки. Часы показывают: семь двоеточие тридцать четыре. Сегодня у меня дела. Я достаю замороженное мясо из морозилки и, стоя перед зеркалом, как заправской Патрик Бейтман, разглаживаю отеки куриным ошметком плоти с кровью. Слава выходит с кухни и говорит, что ему нехорошо. Я молчу. Из санузла доносятся знакомые звуки извергаемой рвоты. IV. На районе находят уже третье изувеченное тело собаки. Судя по фотографиям в социальных сетях, это настоящее живодерское гуро для любителей потрошить животных. Мерзкая ситуация. Когда я подъезжаю к назначенному месту, за десять минут до конца моей солидной поездки на автобусе связь обрубают. С-суки. V. Да, Слава, я подрабатываю натурщиком. Это единичная акция, но она тешит мое эго. Контингент художки — это вещь презабавная, но в разы более безопасная, чем контингент провинциальной сельхоз или технической шараги. Можно посмеяться с фриковатых рослых, нескладных девочек, носящих шляпы-федоры и бабушкины шарфы, или с цветастых, кричащих о своей сексапильной психованности девушек, обладательниц beautiful princess disorder, или удивиться наличию здесь классических инстаграм-див с подколотыми губками, мягким макияжем и дорогим маникюром. Можно посочувствовать единственному мальчику в группе, которого его однокурсницы воспринимают такой же подружкой или таким же элементом мебели, как бюст Цезаря, — или, наоборот, учитывая женский контингент, обрадоваться, что ни одна коварная женщина не пытается охомутать его и можно поискать себе кого-то более нормальную за стенками художки? В любом случае, это в разы более безопасная публика, чем офники, киндерхеды и хачи из шараги — у каждой из этих категорий тестостерон зашкаливает так сильно, что к двадцати половина облысеет, а проблемы с агрессией есть уже сейчас. Такие тестостероновые чудовища не очень любят мягких жеманных проторченных мальчиков, как ваш скромный повествователь. Еще такие тестостероновые чудовища очень не любят, когда девочки предпочитают залезть между ног мягкого жеманного проторченного мальчика вместо того, чтобы рыться в их мужицкой «мотне а-ля семидесятые» (цитируя «Очень страшное кино»). В общем, я разболтался и вновь скатился к банальному самолюбованию. Простите. Это повторится. Меня встречает девочка, которая записана в «Телеграме» как Каролина Шанель. Я ее называю просто — Лина. У нее длинные каштановые волосы, глаза — серые лужицы, припухлые губы и ногти в цветах оленьей шкурки: молочношоколадная шерстка в белую крапинку. Одевается Лина воздушно, в кружева, и сегодня на ней кремовое платье под коричневую кожаную куртку. — Как доехал? — спрашивает она. — Терпимо. — Мы будем рисовать твой плечевой пояс, поэтому раздевайся до майки. — Жаль, что не голышом. — Голышом я тебя сама порисую. Пошли. Мы выходим из гардеробной. Лина разворачивается и добавляет: — Плечи рисовать, если что. Пока только плечи. У нее лукавый взгляд, совсем не олений, не Бемби. Лисий. VI. — Я вновь начал воркать. В окне я разглядываю то, как уборщики избавляются от тела выпотрошенной дворовой собаки. Услышав слова Славы, я оборачиваюсь и спрашиваю: — В смысле? Раздетый по пояс, как реальный гангстер, Славик молча показывает веер из купюр номинала от тысячи до пяти тысяч. Пестрая листва рублевой валюты. Хорошая сумма. Меня мажет. И Славу, кажется, тоже — в его склеры будто плеснули красной краски. — Ты по EU или по RU? — пытаюсь поддержать разговор. — Пока RU. — Ты еблан? «Кто работает по RU — к тому приходят по утру». — Не ссы, объебывать хачей на нюдесы от лица продажной малолетки и торчков через фейковый драгшоп — это не то чтобы сильно рискованное занятие. — Ты ведь прекращал раньше, потому что тебя совесть гложет. Перед мной кружит пестрое опахало купюр, будто осенний листопад, как вдруг Слава собирает все деньги в одну струнку и, шлепая себя пачкой денег по ладони, стыдливо потупив взгляд, говорит: — Да, было совестно. Пришлось пойти на сделку с совестью. — Почему? — Заебала нищая никчемная жизнь провинциального торчка, только достигнувшего совершеннолетия. Звучит сильно: что-то такое мог сказать Илон Маск или Питер Тиль в своих книгах про успешный успех. Я сажусь на подоконник — тусклый осенний свет разбивается о мои острые плечи, обтянутые тонкими черными лямками ткани, и, наверно, я выгляжу как такое же сухое дерево перед окном, что и сухие деревья за окном. Я тощий. И осознанно ограничиваю себя в еде, чтобы оставаться тощим. Даже когда меня «пробивает на хавчик». Моя голова засрана не только дозировками препаратов, миллиграммами, миллилитрами и граммами, но и килокалориями еды. Питаюсь я ебучим мусором, поэтому об адекватном БЖУ речи нет. У меня в рационе почти нет клетчатки, зато в избытке углеводов и всякой дряни по типу трансжиров. Будет отстойно, если меня ебнет не наркота или собственные суицидальные тенденции, а тромб от бургеров из KFC. — Как ты обналичил? Сейчас с дропами туго, — спрашиваю. — Арс помог. Накидал паспортов и симок. Плюс через одного мужика прогнали бабки, обналичили. — Много взял? — Терпимо. Вышло в районе пятнашки. — Добрая душа, бля. — Арсен не меценат, а обычный темщик. На моей ключице сверкает засос, такой иссиня-фиолетовый, будто звездное полотнище. Слава прячет деньги в карман своих единственных дорогих джинсов — подковки True Religion на жопе, — и достает из другого кармана сигареты с зажигалкой. Закуривает. — Как идет твоя работа натурщиком? — спрашивает Слава. — С попеременным успехом. — Мне кажется, из тебя душу сосут. — Сосут, да. Небритый и красноглазый, Славик лукаво улыбается, стиснув фильтр сигареты между зубов: — А ты-ы? — Меня чуть не вырубило в сон, когда я лизал пизду под габапентином. — ХА-ХА. Это было в тот день, когда ты попросил меня погулять и перекантоваться у Сереги? Я отвечаю: да. — Э-эх, опять самое интересное пропускаю! Друг, тоже мне! Не представляю, в какой роли он хотел бы быть, чтобы увидеть это, но решаю не спрашивать и кидаю взгляд в окно. Уборщики все еще собирают собачьи кишки по тротуару. VII. Я отребье. Я отребье. Я отребье. VIII. Это, в принципе, все так бессмысленно. Не умеющий плавать ребенок со сдувшимися нарукавниками пытается выплыть из хлорированного бассейна, постепенно захлебываясь водой. Я до сих пор не умею плавать. Если бы я был героиней детской книжки, то я бы наплакал море слез, как Алиса в ее Стране чудес, и утонул. Я ненавижу плакать, потому что это мне кажется унизительно немужским действием. И потому что женщины не заслуживает моих слез. Они не заслуживают. Они не заслуживают. Но каждый раз они их получают. IX. Мне, если честно, похуй. Стряхиваю сигаретный пепел на тротуар. Слава прячется в полутьме переулка, сливаясь с его таинственной материей — человек-тень из кинокартин Хичкока, убийца, маньяк, — и нажигает сигарету в пластиковой бутылке. «Готово», — говорит Славик. Я покидаю свой пост «на шухере» и погружаюсь в мрак мистического места, немистически провонявшего мусором и мочой. Мы все убиваемся,                   и убиваемся,             и убиваемся. Не начинаю блевать от выкуренного чисто потому, что в моем желудке пара-тройка успокоительных препаратов, которые не дают схватить каннабиноидную паничку и сблев. У Славы так же, но он ловит тупняк и прислоняется к грязной, холодной стене, как к материнской груди, в надежде на то, что в таком положении его не унесет в небо, подобно отпущенному шарику с гелием, — образ с картин Рене Магритта. Голконда. Габконда — в нашей ситуации. Или Гашконда. …когда Славик заработал свои грязные деньги, естественно, половину он слил на наркотики. Он оплатил, съездил и поднял большой камень гашиша, затем заказал по почте штабеля различных блистеров фармпрепаратов, и теперь у нас дома аптечка как у больной раком, страдающей от эпилепсии бабушки. Славик принял прегабалин, диазепам, затем, совсем ебнувшись от столь богатой жизни, взял блистер габапентина, выдавил оттуда четыре капсулы, выпотрошил их и стал чертить лайны. Вооружившись дроп-картой «Райффайзен», Слава начертил с дюжину дорог и снюхал половину. Спросил у меня: «Будешь?» Я любезно отказался забивать свои ноздри тальком и прочим порожняком, содержащемся в любом аптечном порошке. Слава пожал плечами и стал нюхать остальные, пока у него, помимо соплей, не хлестнула кровь из носа. Пока не хлестнула кровь из носа. Вспомните «Алису в Стране чудес», то, как маленькая плаксивая сучка Алиса нарыдала целое море слез и чуть не утопила жителей чудной страны. Представьте тоже самое — только с кровью из носа. Это кровавый океан — или, как минимум, ебучее Красное море. Меня мгновенно начало тошнить. Весь компьютерный стол, ПВХ нежно-белого цвета, был залит красным. Мы впопыхах убрали кровь, но розовые разводы так и остались. От вида крови мне стало плохо, и я сблевал в санузле свою скромную трапезу. Затем три минуты разглядывал нутро унитаза, как Марк Рентон из фильма «На игле», пытаясь обнаружить прозрачные желатиновые ошметки выпитых трех капсул лирики. Не нашел. Значит, растворились в желудке — не в унитазе. Повезло. Bless. Если честно, мне страшно от осознания того, как много селфхарма есть в таком нашем поведении. Это же бессмысленно. Напиваться до сблева, накуриваться до сблева, утарчиваться до кровавого водопада. Мне кажется, не совсем пропащий джанки может прощупать ту границу, когда он догоняется ради большей эйфории и когда он убивается, только потому что ненавидит себя и хочет обернуть химическую эйфорию против себя же, заняться самосаботажем. В этот момент кровавого обнажения души Славы я понял, что не знаю про своего друга какие-то страшные, очень тяжелые мысли, которые травят его так же сильно, как мое гнилье внутри моего тела — травит меня. Я увидел такого же бедового мальчишку, просто менее склонного к бесплодной рефлексии, самолюбованию и эгоцентризму (в отличие от меня). Мы просто тупые дети, которые и не хотят покидать застенки Неверленда. Два куска отребья с просторов Поволжья. Мы гуляем по фабрике Вилли Вонки, озаглавленной гильотиной логотипа Pfizer, и наедаемся сладостями — капсулы, таблетки, ампулы, — пока лукавый Вилли Вонка, сыгранный намакияженным и накокаиненным Джонни Деппом, наблюдает за нашим нравственным падением и разложением вживую. Я имею в виду: не наблюдает вживую, а разложение вживую. Я имею в виду самый противный и гнилостный вариант. Возвращаемся в настоящее время. К нам уже подтягивается тощий силуэт — Серега. Судя по его мимике, он уже знатно натрамадолен. Ебучий школьник. X. Я лжец. Да, я лжец. Женщины врут — и я вру. Мы не возвращаемся в настоящее время. Я живу прошлым. XI. Можно я просто больше не проснусь? XII. Прости. Я в порядке. Относительном. Мне в ребра упирается бутылка водки. Нутро мое горит спиртозным пламенем, но, кажется, мыслительная активность мозга подавлена. Обычно мой мозг сверкает как новогодняя гирлянда — бесконечный разноцветный калейдоскоп мыслей, которых я думать не хочу. Мне нельзя этому позволять случаться. Это в основном неприятные мысли. Деструктивные. Либо вспышки образов прошлого. Я пытаюсь сделать другим больно, но делаю себе хуже. Я пытаюсь сделать себе хорошо, но делаю себе хуже. Я пытаюсь спастись, но делаю себе хуже. Кажется, мне больше не нужны любовь, социальное принятие. Я уже не хочу стать нормальным человеком и научиться вписываться в общество, не обожравшись таблеток на грани психоза. Я не хочу быть красивым, желанным, не хочу, чтобы я стал зависимостью других людей, как для меня — таблетки или Та Самая Особенная Бывшая. Мне лишь перед смертью хочется, чтобы людям, которые сделали мне больно, было больнее. Больше мне ничего не надо. Моя мечта — преумножить всю эту боль, дарованную мне миром, и вернуть ее обратно, будто я ебучая слот-машина, казино с max win'ом. Джекпот, малышка. Беги за пейнкиллером. Это будет противнее болезненных месячных. XIII. Из-за саморазрушительного образа жизни у меня память становится хуже, и я смутно помню те события, по сути довольно недавние, которые я все еще лелею, как дорогую безделушку из прошлого, но мне нужно восстанавливать происходящее по кусочкам. Если честно, я вел себя по-мудацки: я нашел Каролину и решил воспользоваться ею как затычкой после разрыва с более ценной, болезненно желанной (может, даже искренне любимой) женщиной, больной, хищной, отвратительной, прекрасной, сукой, котенком. Как минимум, я находил Каролину симпатичной, интересной — и я ценил то, что она вписала меня в мою небольшую роль натурщиком. И я сам довольно быстро понравился Лине. Самое противное, что может произойти с тобой после разрыва, — это когда ты перенимаешь те отвратительные черты бывших, которые сами тебя выворачивали наизнанку. Моя бывшая была рафинированной альфа-сукой, стервой из американских комедий — провинциальной Шанель Оберлин из брежневки. Я мог бы бесконечное число раз нажаловаться, как она потребительски манипулирует мужчинами, а большинство женщин считает чуть интереснее и умнее дворовых сучек; я мог бы бесконечное число раз нажаловаться, как она психопатически смеялась с чужих слез и могла пренебречь твоими переживаниями, потому что банально не понимала их; я мог бы бесконечное число раз вспомнить ее ублюдские истории из жизни, в половине которых она представала полной сукой из двачерских паст и было жалко попавших в ее сети мужиков, а в другой половине происходила маргинальная чернуха, где уже было жалко ее, девочку, которую бил отец и которую воспитывала не менее психопатическая, по-извращенному любящая мать. Однако — все равно я испытывал к ней очень сильные чувства. Моя бывшая была человеком интересным, активным, и она всегда знала, как меня занять. Водила по разным местам, много болтала, вела диалог — в общем, дамой была доминативной. И общение с ней было такими эмоциональными качелями, что ты получал полную палитру чувств, после которой, в принципе, тебе другие люди и не нужны. Я до сих пор не знаю, любила ли она меня и насколько искренне. Это прозвучит ничтожно, но она так нежно и сладко извинялась. В такие моменты я ощущал себя маленьким ребенком, которого, наконец, приласкали и прижали к груди — пусть моей обидчицей и была та, кто сейчас меня успокаивает. Но это ведь правильно, да? Нечасто в жизни человека его успокаивает, собственно, сам мимолетом раскаивающийся обидчик, а не друг или подруга. Я ее любил, но боялся при ней плакать, и теперь я, в принципе, считаю, что женщине нельзя доверить мужские слезы. Как минимум, мои слезы заплаканного мальчика. Другие суровые мужики своими соплями и слезами пускай разбазариваются как хотят. Ирония в том, что после разрыва я местами стал говорить ее словами, вести себя ее паттернами поведения, даже пользоваться ее стикерами в тех ситуациях, когда она пользовалась ими — в основном, чтобы умело кинуть обиду. И поведение моей бывшей — женщины, на минуточку, которая соблазняла других мужчин, — вполне подходило мне, мальчику, чтобы соблазнять других девочек. Ах. Преемственность. Моя блядская учительница, вытрахавшая все мое сердце. В общем, да. Я ужасный человек. Отребье и ублюдок. Разбитый, зависимый, с ошметками вместо сердца. Ужасный кандидат на любого рода отношения — возможно, я даже не заслуживаю своих друзей и мне стоит уже, наконец, сдохнуть под забором в одиночестве. Сейчас я не способен отдавать любовь — моих сил еле хватает, чтобы вылавливать в бездонной луже одиночества те маленькие кусочки чужой любви, на которых я функционирую напополам с рационом из различных таблеток. Линочка мне нравилась, я ее желал, я был не против с ней пообщаться, мне казалось приятным испытывать и принимать ее нежность, но у меня не было с ней того болезненного, глубокого чувства-надрыва, которое я испытывал буквально месяц назад. И до сих пор не смог забыть, несмотря на алкоголь и наркотики. Я затащил Лину в койку на первом же свидании вживую, затащил ее с такой же страстью, с которой принимал таблетки после двухсуточного воздержания, — ни больше, ни меньше. Кажется, Лина об этом догадывалась, но вида старалась не подавать. Я целовался с ней, пока на фоне играло грустное кино про то, как грустно, когда тебя, мальчика-чмоню, не любит мама. Я кусал ключицы. Ласкал грудь, вцеплялся чуть выше выступающих тазовых костей. В один момент мне хотелось схватиться за голову, закричать и вышибить себе мозги. Я припал к губам Лины, проник языком между ее мягких губ, и она, олененок, таяла подо мной, как пломбир. Она сказала, что я красивый, грацильный, кукольный. Я ответил… я не помню, что я ответил в этом полубезумном состоянии: наверно, тоже сказал, что она красивая, и не то чтобы я соврал, пусть некоторые ее черты лица меня смущали, а иногда вызывали дрожь из-за какого-то эффекта зловещей долины. Когда она касалась моего члена, я хотел, чтобы меня вивисекционировали, чтобы мне вскрыли живот и выпустили кишки. Я не должен испытывать такое, но я испытываю. XIV. — У нас появился в городе кетамин. Четверть грамма за семь тысяч без комсы. — Кетамин? Это что? — спрашивает Слава. — Пиздатый лошадиный транквилизатор. — О-о, — услышав любимое слово, глупо улыбается Слава с сигаретой в зубах. — Я тот еще жеребец, меня бы успокоить, угомонить. Ты заочно знаешь Сергея и одновременно не знаешь. Каждый раз, когда я мимолетно с ним виделся, он был либо чем-то неизвестно чем нанюхан, либо вполне конкретно натрамадолен. Сега — это тот малолетней ублюдок из новостных пабликов и каналов, про которого пишут изобличительные новости про «зумеров», публикуют с ним видосы того, как он пытается под бутиратом дать в рот очередной шалаве или получает пизды в состоянии опиоидной ярости от каких-то мудаков. Сергей младше нас, но при этом является очень злой карикатурой на наш образ жизни — сошедшим с экранов смартфонов выродком сатирических треков и видеопамфлетов. Очень мерзкий, гаденький мальчишка. Но колоритный в своей мерзости — по крайней мере, среди бесчисленного племени прочих выродков он выделялся. У Сережи тонкая челюсть и узкие черты лица, заплывшие от опиатов большие невинные глаза аниме-школьника, белоснежные кривые зубы, и дышит он обычно через рот, потому что ноздри забиты либо слизью, либо порошками, либо слизью от порошков. На голове небрежная косматая стрижка по типу шэгги, из-под шапки-ушанки вихрятся черные космы — персонаж из «Саус Парка». Черная ветровка, облегающая ребра водолазка, с воротом ниже ключиц, и грязные осенней грязью джинсы клеш, ниспадающие на дешевую реплику толстых вэнсов. Как человек Сега вызывает у меня отвращение. Как персонаж — интерес и симпатию. Некоторым героям чернушных подростковых сериалов лучше не сходить с телеэкранов и молча сдыхать от передоза в кадре. Именно Серега заводит речь про кетамин. — Андрей, что ты скажешь? — спрашивает Сега. Пиздюк ищет моего расположения в разы сильнее, чем расположения Славы, который для такого изысканного прокетаминенного вкуса кажется слишком простым, нормисным. — Звучит заманчиво, но не сегодня, — отвечаю. — Да ладно, бабки есть, я угощаю, — говорит Слава. — Во-первых, мы почти уже дошли до клуба и ехать за кладом в жопу мира меня не устраивает. Во-вторых, вы оба и так уебаны в хламину, и если вы оба пизданетесь в k-hole после дорог, то вас оттуда не вытащит даже сам Господь Бог. — Найнмайс ведь как-то вернулся. — Он сейчас психокультизмом для говнарей-металистов занимается, не слышал? Уже выбрал, в какую секту вкатиться после порошка? — Есессно: в хлысты. — А может, в скопцы, сучонок? Серега вклинивается в диалог: не пон… Ему никто не объясняет шутку, чтобы не травмировать юношу и не усугублять комплекс кастрации по Фрейду. Лошади бегут по ипподрому, будто это третий круг ада. XV. Я в клубе, я убит, я общаюсь с противными мне людьми обоих полов — и в свете ярких огней, под развеселый EDM, мои мозги разлагаются быстрее обычного. Серега протягивает мне блистер трамадола и спрашивает: будешь? Я качаю головой. Слава говорит: я буду — и давит себе две таблетки. Пока Сега не видит, предусмотрительный Славик вместо того, чтобы принять, скорее всего, сейчас летальные для него таблетки, прячет их в паспорте. Я прикрываю глаза, и мне ненадолго становится хорошо. XVI. Меня передергивает от мысли, что я должен быть не здесь, а с той девушкой, которая пусть и принесла мне много боли, но с ней я был живее сырого мяса с кровью на прилавке супермаркета. XVII. Меня плавит, и я растекаюсь телом по стене клуба. Из-за выпитых энергетиков хочется в туалет. В моей голове что-то перещелкивает, и я начинаю тихо плакать. — Эй-й, Андрюш, ты чего? — Слава меня хватает за плечо и нагибается, глядя на меня серыми стеклянными глазами. — В глаз что-то попало? — Ничего… — Тебе плохо. Ты перебрал. — Это тяжелые мысли, я не то подумал. Я утираю слезы основанием ладони и стараюсь не смотреть Славе глаза, а еще игнорировать людей вокруг. Славик садится на корточки, с непривычно обеспокоенным выражением лица. — Произошло что-то страшное? У тебя кто-то умер? Или ты заболел? Ты умираешь? Он с трудом ворочает языком, но старается произносить слова четко и громко. — Нет, ничего такого. — Мне становится стыдно, что я вновь себя довел до истерики из-за таких глупостей, которых Слава даже считать не может, думая, что у меня такая реакция на смерть всей родни + мой рак простаты крайней стадии. — Я просто, ну… мне кажется, я сломанный. Как механизм. — Я шмыгаю носом. — Или лошадь с переломом, которую тащат на убой… — Ты поссорился со своей новой девкой? — догадывается Слава. — Слав, я настолько придурочный, — говорю я немного жеманной интонацией, как котенок, как невинный ягненок; почти мяукаю, а не разговариваю. — Я сам к ней лез, затащил в койку, а потом резко почувствовал себя грязным, чуть ли не жертвой сексуального насилия… я иногда хочу закричать, почему я так делаю и почему я себя тащу ко всем этим женщинам. — Всхлипываю. — Это же так тупо, не один нормальный мужик такой поебенью не мается. — Как будто тебя реально иногда не очень красиво используют, а потом ты сам используешь себя и других, отчего, ну, получается плохо, — бормочет Слава. — Я ведь создан для любви, а не для этой грязи и отравы, — подобно героине мультфильма, шепчу я и зажмуриваюсь, стиснув зубы. — Прости, что мы живем так, — говорит Слава, — другого мира у нас нет. В проеме появляется Сергей и, шатаясь, подносит мне стакан чего-то фиолетового. Я боюсь брать у этого малолетнего торчка что-либо, но он говорит, что это сок. Отпиваю. Да, это яблочно-виноградный сок. — Че с ним? — спрашивает Сега. — Бледного словил? — Психика не выдержала, — отвечает Слава. — Никаких суицидальных тенденций не планируется? — Нет, не планируем. — Отлично. Пойду поссу. Малой отходит в унисекс-туалет. Я себя чувствую максимально ничтожно. «Мне стыдно», — искренне шепчу я, представав в столь унизительном виде перед друзьями. «Все хорошо, заебал, ничего стыдного», — лопочет обдолбанный Слава и прижимает меня к своей тощей груди, обняв за плечи. От него не очень приятно пахнет по́том, табаком и каннабисом, но приятно пахнет какими-то мягкими ванильными духами или уходовыми средствами, может, гелем для душа. Мимо проходит какая-то женщина, ахает, становится на корточки и тоже гладит меня по голове. «Что с малышом?» — спрашивает она. «Да шалава одна довела, сердце разбила», — очевидно, Слава считает, что подвирает ради красного словца и благого дела, но в каком-то базисе своих слов он очень даже прав. Незнакомая женщина тоже обнимает меня. Слава даже потихоньку передает меня в ее объятья, поближе к мягкой груди, как настоящего малыша. Я будто их совместный клубный ребенок. Серега выходит из туалета и говорит, что я крутой, пока я пускаю слюни на грудь незнакомой мне утешительницы. XVIII. — Поссорился со своей последней? — спрашивает Слава. — Немного. — Что испытываешь? — Уязвленное самолюбие. — Она рисует? она вообще знает, что ты у нас тоже рисуешь? — Я не рассказывал, да и не нужно это, да и не рисую я уже полтора месяца. — А вы вообще встречались? — Не успели начать. — Андрюш, ну кобелина. Может, по «белому русскому»? XIX. Мы нарываемся на неприятности. В сторонке, в коридоре, ведущем к туалету, где совсем недавно я извивался в истерическом припадке, стоит небольшая кодла каких-то крупных мужиков смешанного национального состава и что-то подпездывает, кидая взгляды на нас. Меня это дергает, много сказываются употребленные наркотики, но я сдерживаюсь. Не сдерживаются Слава и Сергей. Переглянувшись, они понимают друг друга без слов. Сега говорит мне: они про тебя пиздят, что-то про то, как тебе крышу снесло. Сега говорит мне: они вас со Славой педиками называют, типа за то, что он тебя, своего кента, поддержал и обнял. Я молчу. Слава и Серега отходят культурно поговорить с неизвестными. Мне это не нравится. По-хорошему нужно остановить это дело. У Славы, как у Егора Погрома перед смертью, в организме несколько веществ, а в карманах — перцовый баллон и нож. Это плохо. Я слышу разговор на повышенных тонах. Не выдержав, встаю из-за стола и подхожу вмешаться. Слава уже весьма колоритно, с шипящей «х», сплевывая с самой губы, начинает говорить про хачей. Тех, кто под определение хача не подходит, он просто называет полоумными долбоебами и латентными геями. Сега смеется с сигаретой в зубах и показывает средние пальцы. На Славу набрасывается самый тощий и самый дегенеративный на вид оппонент: утырок бьет кулаком по ребрам. Первый. Что ж, получается, это они поддались на провокации. Я озираюсь и молюсь, что сейчас подтянется охрана клуба, но ее нет. С Сеги срывают шапку и пытаются схватить за волосы. Малой рычит. Слишком утробно рычит. Я не успеваю подойти, но вижу, как Сега по-звериному оскаливается излишне большими зубами и наскакивает — буквально наскакивает, оттолкнувшись от пола, — на ближайшего крупного мужика. В руках Славы сверкает лезвие ножа. Сега вцепляется зубами в правую щеку своей жертвы и вырывает ее. Брызгает кровь. Раздаются испуганные мужские крики. Кусок щеки, покрытый щетиной, падает на пол. Отпрыгнув от изувеченной жертвы, Сега хватает пальцами другое чужое лицо и срывает его почти монолитным ошметком с костей черепа, будто маску или застывший грим. Я вижу человеческие мышцы, обтягивающие скулы и желваки. Крики становятся громче: я еще ни разу вживую не слышал, чтобы мужчины так кричали. Слава пыряет кого-то ножом в печень. Кровавый океан заполняет клуб, как море слез в Стране чудес. Сега перегрызает горло своей добычи. Джинсы спадают с него, и я вижу что-то наподобие хвоста, обтянутое нижнем бельем с широкой резинкой Calvin Klein. Серега оборачивается. Его окровавленные черты лица до пугающего кобелиные. В зубах — кусок мяса. Один из наших недругов бежит и врезается в меня. Я его приостанавливаю. В моей голове — аптечная пустота, и от выкуренного каннабиса мне так смешно, что я безумно улыбаюсь и, хихикая, спрашиваю: — Голубчик, а ты куда? не хочешь присоединиться к своим друзьям, к нашей увлекательной оргии? На меня взирают глаза, полные абсолютного ужаса. Я вижу, как глотку парня обхватывают длинные, когтистые пальцы Сеги, все покрытые кровью и мясистой слизью. Изо рта на меня брызгает прозрачная слюна и красное вино. Я прикрываю глаза. Я слышу, как возле моих ног едят человека, а за моей спиной долбит кислотный EDM, и меня мажет как у ворот самого рая. XX. Наша жизнь — это распятие на антеннах многоэтажных домов. XXI. Я просыпаюсь — и я все еще такое же отребье, которым был бессонной ночью, тщетно пытаясь заснуть. Простыни все в крови, и от меня воняет хирургией. Сажусь на край кровати. В комнате оказывается Миша — рослый юноша неформальной внешности, с вычерненными непослушными волосами и угловатыми, привлекательными чертами лица. На нем черная майка и черные пижамные штаны. Он пьет кофе. — Че за пиздорез вы учинили? — спрашивает Мишаня. — Boys will be boys, — жеманно отвечаю я, томно прикрыв глаза. — Сучонок. Сучата. Да, Сега точно сучонок. — Постельное теперь стирать. Это просто убийство! Выражение «это убийство!» играет у Миши роль экспрессивной фигуры речи, вроде «это пиздец!» или «япона мать!» Однако, Миша как никогда попал в точку. — Где Слава и Сега? — спрашиваю. — Слава на кухне с Арсеном, а пиздюк первый проснулся и ушел. — Слава богу. — Что произошло? — Была кровь. «Пиздец, я бы не догадался, — отвечает Миша. — Ну, с первой менструацией тебя, малая». Я говорю ему не пиздеть и принести 1) сигареты, 2) блистер из моей сумки. Миша уходит. Через десять минут он возвращается, одетый костюм, с полотенцем на предплечье и подносом на руке: блистер красно-белых капсул, редбул 0.25 литра, сигарета и зажигалка. Кривляка. Я говорю: спасибо. Выдавливаю две таблетки, открываю энергетик, запиваю. Беру сигарету. Закуриваю. Стряхиваю пепел на поднос. Теперь можно жить. — Вчера была поножовщина, — говорю. — Мне уже похуй, мне Слава все рассказал. — Иди ты. — Сега оборотнем оказался, да? — Да. — Я думал, что вы с малым, скорее, вампиры, а Слава оборотень. — Нет, мы нормисы, а Сега оборотень. — Отстой. Я думал, мы с тобой по-дружески пососемся и ты меня вампиром сделаешь. — По-дружески отсоси, станешь художником. — Э-эй, мне ваши ритуалы из художки не интересуют, я дизайнер одежды, а не хуе-мое. Захожу на кухню. Арсен, бородатый, стриженный под безвкусный андеркат, сидит за кухонным столом, смеется, курит сигареты. Слава просто сидит за кухонном столом. Кажется, нахапанный. — Приветик, — говорю. — Чува-ак, это реально?? — спрашивает Арсен. — Да, это реально, Арсик. Отпиваю энергетик из банки и пожимаю одним плечом. Я сейчас в одежке Миши: архивная белая футболка с принтами Vivienne Westwood игриво сползает с плеча, шорты еле держатся на моих костлявых узких бедрах. Одежда Миши выглядит феминнее, чем одежда его девушки Саши. Выводы делай сама. — Мудаки. — Арс, хихикая, стряхивает пепел. — Жалею, что не был в этом клубе вчера. Я бы за вашу команду залетел. — Сега в соло всех распотрошил. — Это сертифицированный «Очень страшное кино» момент. Миша говорит, что скоро приедет его девушка и пора сматываться. Слава спрашивает, смотается ли он вместе с нами. Мишаня неловко молчит некоторое время, после чего говорит: да. Мы закидываем в стиралку нашу окровавленную одежду, одеваемся в шмотки Миши и вчетвером идем к нам домой. Арсен помогает Славе обналичить деньги. XXII. Молюсь никогда не покинуть этой Страны чудес. Не прийти в себя. Не очнуться. Моя жизнь — это нескончаемый фильм «Кот (2003)» на повторе, это «Очень страшное кино», это крик в пустоту, и вокруг уже льется так много крови, но я боюсь открыть глаза и обнаружить себя в матрице-гробу собственной боли. Мы как лошади на ипподроме, которые попросту не могут прекратить бежать, пока не сломают себе конечности. А затем — укол кетамина и смерть. XXIII. Меня бесят суки, которые притворяются, что больше не знают меня. Пожалуй, моя самая главная цель — подобно Сеге-оборотню — наброситься на человека и оставить на его мозгу максимально глубокие борозды-шрамы, потому что со мной так общались и поступали, потому что меня так научили делать. Это закон человеческого общения. XXIV. — Вот такой рисунок получается, — говорит Лина на втором занятии и показывает карандашный набросок меня по плечи, меня, разобранного на геометрические фигуры и шарнирные суставы. — Хорошо получается, — говорю. — У тебя четкие, сильные линии. — Спасибо, — кивает Лина. Она выдерживает некоторую паузу, поправляя пару штрихов, и спрашивает: — Тебе со мной интересно общаться? XXV. Если бы не аудитория, полная несуразных художниц и одного лишнего мальчика, я бы молча поцеловал Каролину, заткнув ее рот своим языком. XXVI. У меня дыра в груди, и мне хочется кричать, но звук моего крика поглощает вакуум на месте солнечного сплетения. Еще лучше он поглощает дым сигарет и каннабиса. XXVII. Пиздец. Пиздец! Я болен, болен, ballin'. Мертвые собаки за окном. Лошади на ипподроме. Блистер пуст, будто глазницы черепа — референс для натюрморта в жанре vanitas. Аптечная Трагедия Всей Жизни. XXVIII. Я иду, трипую по чужому району с поднятой закладкой в кармане. Пять дополнительных капсул. Пришлось немного повозиться с ножиком, чтобы снять дерьмо, но это был неплохой съем, и место нелюдное. Меня облизывает полумрак переулков и злачных улочек. В свете фонарей я — тень, призрак, состоящий из мглы. Тяжело дышу, очки все запотевшие — устаю протирать рукавом. Мне немного боязно, потому что я один, а в таких локациях можно легко нарваться и быть избитым за внешность или по причине плохой погоды. Между тощими, уродскими панельками находится залитая светом детская площадка. Я бросаю на нее взгляд. Возле качелей лежит выпотрошенное тело собаки охотничьей породы, и над ним возвышается длинноволосая шатенка, жующая ослизлые кишки. Я останавливаюсь и присматриваюсь. Кружева залиты кровью. Под ногтями цвета оленьей шерстки забиты бордовые кусочки и шерстинки. Я спрашиваю: — Каролина? Она поднимает голову. Ее припухлые губы, что я совсем недавно страстно целовал и обгладывал, как собака — кость, покрыты кровью и слизистым слоем от ливера. Черты лица Лины теперь верещат эффектом зловещей долины: сучья сущность вервольфа довлеет над человеческой натурой. Впрочем, она все равно симпатична, но не симпатичнее той энергетической вампирши, которая высосала и выпотрошила меня до состояния бледной оболочки, жалкого призрака или ничтожной моли. Каролина молчит. Делает вид, будто не узнает меня? — Мне пора. Тороплюсь употреблять наркотики. Я быстрым шагом покидаю двор и сверяюсь с навигатором. До автобусной остановки две минуты. За моей спиной раздаются звуки стремительной ходьбы. XXIX. Бежать как лошадь. XXX. В конце концов, мы все лошади на ипподроме. Это такая игра — скачки. Жизнь это скачки. XXXI. Конечно, приятнее, когда скачут на твоем члене. XXXII. Но нередко и ты сам скачешь в попытке спастись. XXXIII. Кетамин. XXXIV. Моя рука истекает красным по форме укуса, мой бок с разорванным зип-худи сверкает кровавой влагой, и я брошен на бетоне, как игрушка, но я в порядке. Тяжело быть сладким мальчиком! Все хотят укусить. Каролина, бейби Бемби, лежит рядом. Водянистые глаза олененка тускнеют. Из ее горла торчит ручка кухонного ножа. Раньше в этом горле вместо ножа был мой член. Я это вспоминаю без эмоций, без эрекции. Вытаскиваю нож, говорю Каролине: «Прости, что появился в твоей жизни и пользовался общением с тобой как затычкой после расставания с бывшей». Прикрываю ей глаза, как делала бабушка. Вытираю нож влажной салфеткой и дохожу до автобусной остановки. Я снова убегаю от проблем. XXXV. Как лошади.