Бабочка для учителя

Воздух свежий. Белый луч робко крадётся по холодному, пустому полу, чтобы осторожно коснуться края белоснежного подола. По промасленной бумаге стучит яблоневая ветвь. Её белые лепестки — повсюду. Они проникли даже в этот потаённый уголок. Это место показалось бы заброшенным, если бы не приверженность к абсолютной чистоте его гостя. Интересно, будет ли он в бешенстве, когда увидит на полу эти нежные лепестки? Об этом не узнать просто так, он не скажет прямо. Ветер помогает вторжению. Он играет с лентами и колокольчиками над входной дверью, он с ласковой дерзостью оповещает о своём присутствии. Он заглушает прибытие кого-то столь же тихого и плавного, как природа раннего утра. Чу Ваньнин глотает запах чернил. Слишком глубоко, прежде чем его накрывает тень. Фениксовые глаза лениво обращаются к силуэту, появившемуся на фоне окна. Сердце замирает больно, но слишком привычно. Воображение рисует изящной тёмной фигуре изломанные крылья бабочки: нежные, в каждом своём плавном движении нуждающиеся в его защите. Этот образ, посещающий заклинателя каждое утро, неестественно щемил сердце и не давал дышать полной грудью. Откуда внутри него такая огромная любовь к этому жуткому созданию, силу которой он не был способен выдержать? Откуда столько боли и желания, распирающих изнутри? Чистейшая душа божественной яблоневой ветви запятнана самыми грязными мыслями по отношению к человеку, который кутался в халаты так, чтобы ни один изгиб не давал простора к фантазии. У него не получалось: эту неземную, нечеловеческую красоту не скрыть ни под многослойными одеждами, ни под вуалью, ни под вдовьей доули. Чу Ваньнин знал об этом, как никто другой. Он прижал собственного ученика, Мо Жаня, который так долго добивался его благосклонности, лезвием, прошедшим сквозь печень, к дереву, когда тот посмел обвинить Ши Мэя в покушении на жизнь и волю их Учителя. Юйхэн ночного неба прошёл мимо плачущего от ужаса и шока Сюэ Мэна, который, как оказалось, любил своего сводного брата куда больше, чем хотел это показывать. Только их дружба с Ши Мэем, пускай даже фальшивая, спасла его от похожей участи. Чу Ваньнин не умел врать. Об инциденте старейшина Бэйдоу рассказал чистую правду, однако его репутация играла на него: подобранный будто вчера дворняжка вызывал у общественности куда меньше доверия, и его рану списали на учебный процесс. Мо Жань больше не перечил в открытую. Сюэ Мэн сделался тише. Ши Мэй, сам того не ведая, воздействовал на своих соучеников с удивительной мощью, делая их более покладистыми и послушными. Разве он не идеал? Конечно, Чу Ваньнин слишком наивно полагал, что Мо Жань так просто отступится. Он, привыкший гулять в тихом одиночестве, совершенно случайно обнаружил под мостом зажатого Вэйюем Минцзина, такого растерянного и испуганного. Маленький поганец пытался вытрясти из нежного юноши правду, и тот от испуга и замешательства, казалось, едва сдерживал слёзы. Учитель молниеносно оказался между ними и отбросил Мо Жаня так, что тот ударился головой о каменную кладку моста. Приобняв Ши Мэя за плечо, Ваньнин без колебаний призвал Тяньвэнь. От дальнейшей расправы Мо Жаня спас сам Ши Мэй. От этого доброго и ласкового юноши исходили такие волны спокойствия и тепла, что Чу Ваньнин, глядя, как очаровательно тонкие пальцы сжали ткань его ханьфу, забыл о своём гневе и поспешил позаботиться о благополучии любимого ученика. В одну из ночей в павильон Алого Лотоса кто-то пробрался. Чу Ваньнин, как обычно, из-за особых проектов не спавший допоздна, не ждал гостей и потому первым же делом схватил преступника. Но когда Тяньвэнь вытянула из тени хрупкое тельце Ши Мэя, руки Юйхэна задрожали, и в осознании совершённой ошибки Чу Ваньнин поспешил убрать оружие и отступить. Он закрыл лицо руками: человек, которого он так хотел защитить, сейчас едва не оказался покалечен его руками. Когда он научится справляться с собственным гневом? Когда перестанет причинять боль даже самым близким, которые ему безразмерно доверяют? Боль пустила свои корни ещё с первого инцидента, и теперь она проросла глубже, медленно и незаметно заключая в плен. Но Ши Мэй не испугался. Он сделал самую неожиданную вещь: обнял своего нерадивого Учителя так, что все тревоги ушли прочь, а внутри затрепетали нежные лепестки. Чу Ваньнин никогда не отличался любовью к невербальным проявлениям, но теперь он не только не хотел оттолкнуть или пристыдить ученика, но и принять его в свои объятия. Старейшина погладил юношу по мягким волосам и обнаружил, что тот мелко дрожал. Неужели, так испугался выпада своего учителя? Но в ту ночь Юйхэн впервые увидел и впервые нежно утёр золотые слёзы своей драгоценной костяной бабочки. Они оба молчали и ни о чём не договаривались, они никогда это не обсуждали, но оба понимали, что с тех пор они оба были против всего жестокого мира. И что павильон Алого Лотоса неофициально стали делить уже двое. Первым пал орден Жуфэн. Часть его пала под внутренним бунтом, часть Чу Ваньнин вырезал своими руками. Он слишком давно хотел поквитаться с заклинателями, не имевшими никакой чести в крови. Падение ордена Гуюэе было личным подарком от Чу Ваньнина Ши Мэю. Увидеть счастье на лице своей бабочки оказалось самым важным моментом и лучшей платой за усталость и кровь на руках. Любые ордены, что попытались после этого восстать, были подавлены. Не без помощи, конечно: пик Сышэн ещё после первого похода был захвачен железными солдатами Юйхэна, коих он сделал в рамках программы по защите простого народа такое великое множество, что заклинатели оказались заперты без права на сопротивление. Чу Ваньнин позволил Сюэ Чженъюну и его семье бежать. Удивительно, что этот павлин на этот раз предпочёл благополучие близких собственной гордости как главы пика. Старые привязанности позволяли сделать для бывших друзей только это, пока пламя пожирало неугодных. Чу Ваньнин страдал от тяжёлой душевной боли. Но он видел, как сильно страдал от такой же его маленький цветок, и прятал свою, чтобы утешить. Мо Жань остался на пике. Он бесконечно говорил о Цветке Восьми Сожалений, о том, как сильно Учитель подвергся его влиянию. Но Юйхэн лишь хмуро смотрел на юношу в его персональной темнице. Вероятно, Мо Жаню было невдомёк, что Чу Ваньнин, впервые познав ласку и нежность, бесконечное терпение и аккуратность, больше не смог бы отказаться от исходящего от них тепла, с цветком внутри или без него. Он был готов убивать и миловать по одному только слову Ши Мэя. Он не справлялся с ненавистью к себе без Ши Мэя. Он не был готов проводить ночи в одиночестве: он хотел успокаиваться в плавных речах Ши Мэя, делать для него светящиеся заклинанием яблочные цветы, пробовать его новые успокоительные (сладкие — специально для привиредливого старейшины), учить красиво писать и готовить пельмени. Ши Мэй был единственным человеком, в обществе которого Чу Ваньнин мог позволить себе улыбку — самое уязвимое проявление его эмоций. Когда наступил двадцать третий день рождения Ши Мэя, он признался в том, что все эти годы носил выдуманное имя и его настоящее — Хуа Бинань. Он рассказал правду о том, как долгое время притворялся и молчал, сдерживал слёзы даже тогда, когда было очень больно или грустно. Чу Ваньнин не чувствовал себя обманутым. Ши Мэй, нет, Хуа Бинань никогда не был в его глазах жестоким человеком. Он поделился тем, что прекрасно осведомлён о Цветке в своём сердце, и тут же поспешил успокоить испуганного мотылька: ни в один период своей жизни до этого Юйхэн не чувствовал себя таким же живым, как в руках Хуа Бинаня. Был ли их первый поцелуй на фоне кровавого неба чем-то правильным? Бэйдоу всегда считал юношу своим подопечным и не мог даже мысли допустить о том, чтобы опорочить его своими прикосновениями, уж тем более, сделать его своим любовником. Но к тому времени Хуа Бинань вырос и возмужал, границы их возрастов начали стираться, а особое притяжение больше нельзя было отрицать. К тому же, любовь Хуа Бинаня спасала, помогая обходиться без самоистязания, на тот момент ставшего очередной вредной привычкой. Почему же всё так изменилось? С каждым новым убийством мир вокруг становился всё мрачнее, а свет был всё более тусклым. Хуа Бинань сменил бело-голубые одежды на тёмно-зелёные и стал скрывать своё милое лицо под чёрными тканями. Возможно, из-за известности, которую ему подарил Чу Ваньнин своим фаворитизмом, лекарю приходилось скрываться, чтобы избежать опасности. Осознание, что в попытках избавить любимого от этой участи, Юйхэн только усугубил ситуацию, ранило его до глубины души. Но его бабочка всегда была слишком добра и благосклонна. Хуа Бинань терпеливо успокаивал возлюбленного и называл это временными трудностями. В конце концов, помимо уверенного продвижения по плану, лекарь мог спокойно заниматься своим любимым делом и купаться в роскоши. Чу Ваньнин слабо улыбнулся, но едва ли это было заметно на его измученном лице. Хуа Бинань трепетно касался его лица, возвращая в реальность из тёмной пучины мыслей, нашёптывал ему нежные слова, обнимая со спины за плечи. Душевное тепло ощущалось, но теперь Учителю было недостаточно только таких невинных жестов, чтобы перекрыть боль самобичевания. После минуты их молчаливых объятий, на которые Ваньнин так и не смог ответить, мастер Ханьлинь было отстранился в намерении отправиться по своим делам, о которых его благоверный уже ничего не ведал, когда Чу Ваньнин вдруг ловко извернулся и поймал бабочку в свои крепкие объятия. Хуа Бинань был, вероятно, немало удивлён, оказавшись лежащим на голом полу среди лепестков яблони. Он коснулся пальцами одного из них, после чего достал из своих волос. Бесполезный сор. Тонкие пальцы сжали и измяли лепесток так, что тот порвался. Эта странная сцена вызвала у заклинателя, нависшего над лекарем, волну необъяснимого жара. Да. Пожалуйста. Покалечь ещё один лепесток. Прикажи срубить яблоню под окном. Прикажи сжечь яблоневый сад. Изничтожь семена своими руками, преврати их в своё чудесное лекарство. Пожалуйста. Прямо сейчас. — Мой милый Учитель вновь заболел, — констатировал факт Хуа Бинань, увидев огонь в глазах напротив, и нежно уложил ладонь на его щеку. — Я абсолютно здоров, — уверенно возразил Чу Ваньнин. — Ты опять занимаешься самоповреждением, — покачал головой лекарь, не теряя своей нежной улыбки, — Я вижу это по одному твоему взгляду. Чу Ваньнин молчал. Молчал долго, прежде чем наконец сдаться и отвести взгляд от внимательных и беспристрастных глаз: — Тебя долго не было на этот раз... — Ты должен учиться справляться с этим без меня, мой свет. Ты принимал лекарства? — Иногда мне кажется, что даже твои лекарства не способны излечить меня. Ханьлинь тихо посмеялся, и в груди Ваньнина вновь что-то затрепетало. Хотя Хуа Бинань заметно изменился, в нём оставалась та нежная сила, которая так привлекала холодного и твёрдого заклинателя скрытым родством с его хрупкой душой. — Только я могу? — с улыбкой и лёгким прищуром спросил Хуа Бинань. — Только ты, — Чу Ваньнин несмело склонился ближе, — Можно? Хуа Бинань, дразня, покачал плечами и чуть выгнул спину на неудобном твёрдом полу, как бы не определившись с ответом. — Хм. Взамен... подаришь мне зрелище своего величия во время подавления восстания нового клана? — на красивом лице мелькнуло что-то уязвимое, и Чу Ваньнин поспешил сцеловать лёгкую складку на переносице. — Конечно, Бинань. Всё, что попросишь. — Я тебя люблю, — бабочка тут же просияла в своей мягчайшей любви, и от лёгкого румянца на щеках внутри приятно скрутило. Чу Ваньнин никогда не чувствовал себя прирученным. Хотя даже сейчас он чувствовал, что ему искусно позволяют чувствовать себя главным, когда силы давно уже стали неравными. Хуа Бинань заметно вырос, стал иметь в мире огромное влияние и превратился из робкого росточка в прекрасный ядовитый цветок. Чу Ваньнин же, хотя и оставался сильнейшим заклинателем, чувствовал, как с каждым годом его силы угасают. Будто бы Хуа Бинань высасывал из него жизненные соки и присваивал себе... Чу Ваньнина отрезвил болезненный вздох лекаря. Последний в смеси испуга и возмущения смотрел на возлюбленного; на его уязвимо открытой шее красовался большой алый след. — Я ведь просил... — Знаю, прости, — Юйхэн поджал губы. — С себя на меня решил переключиться? — Прости, правда, прости, — Ваньнин бережно приподнял возлюбленного над холодным полом, — Начнём заново? Хуа Бинань помолчал, после указав на свои яркие губы. Два раза заклинателю повторять не нужно было.

***

— Ты говорил, что твой отец происходил из божественного рода, — Чу Ваньнин помогал Хуа Бинаню привести себя в порядок, пока тот писал очередное письмо: так, как он когда-то учил. — Угум, — отозвался лекарь, выводя очередной иероглиф, — К чему клонит мой свет? — Когда врата ада откроются, ты должен заходить последним, — строго заметил Учитель, проходясь гребнем по длинным волосам. Он заметил, как кисть замерла над папирусом, в каком напряжении выпрямилась худая спина. Он выучил каждое движение до идеала. — Почему? — Им будет плевать, имеешь ли ты демонические корни, если в тебе есть кровь божества. — ... — Ты можешь погибнуть сам и обречь других бабочек на вечное заключение в этом мире, если пойдёшь первым. Хуа Бинань молчал. Холодное осознание окатило его с ног до головы. За ним, конечно, последовала дрожь. Чу Ваньнин накрыл ладонь любимого своей и помог вывести иероглиф, не дав капле чернил испортить кропотливую работу. Ханьлинь молчал. Чу Ваньнин дождался, пока лекарь сожмётся в уязвимый колючий комок, чтобы обнять его. — Я верю, ты успеешь спастись. Если будет необходимо, я раздвину ворота для тебя. — Тогда умрёшь ты, — тихо ответил Хуа Бинань. Чу Ваньнин соврал бы, скажи он, что не понимает этого. Он уже давно понимал, что для Ши Мэя он всегда был верным оружием и послушной игрушкой, которая нужна была ему до того момента, пока полностью не исполнит своё предназначение. И хотя это приносило душе заклинателя огромную боль, он верил, что только такого отношения к себе и заслуживает. К тому же, он находил очень милым факт, что Хуа Бинань каждое мнгоновение его сомнений и уязвимостей всеми силами старается помочь и смягчить боль. Даже его укусы были исцеляющими, ибо вливал Ханьлинь столько яда, сколько было необходимо для лучшего самочувствия. Нормально ли всецело доверяться человеку, который медленно убивает тебя? Чу Ваньнин мысленно погладил своё сердце, в котором навеки поселился Цветок. Без него он никогда бы не решился на это. Всё же, его отец всегда был обманщиком. Логично, что Ваньнин выбрал бы кого-то похожего на него: того, кто будет пользоваться им ради благополучия других. — Я готов умереть ради тебя, — с тяжёлым сердцем ответил Учитель, закрыв глаза и обняв Бинаня крепче. — Не хочу, — прорезалось в тишине. Юйхэн удивлённо распахнул веки: — Что?.. — Не хочу, чтобы ты умирал, — тихо повторил Хуа Бинань, и его дыхание дрогнуло в раздражении, — Или тебе настолько сильно хочется сбежать от меня? Чу Ваньнин в изумлении отстранился, чтобы взглянуть на лицо любимого. В миг он перенёсся в ту ночь, когда юноша по имени Ши Мэй сквозь страхи и запреты пришёл искать утешения в павильон своего бесконечно строгого Учителя. Сквозь призму прожитого Юйхэн смутно догадывался, что эту сцену Хуа Бинань разыграл нарочно, чтобы пустить первую петлю их общей привязанности. Но теперь эти суждения показались совершенно глупыми. Ши Мэй тогда был совсем ребёнком, и хотя он уже успел натворить дел, нельзя было отрицать того, что, чувствуя некоторую уверенность благодаря своему коварному инструменту, Хуа Бинань впервые смог подойти к Учителю ближе и выразить ему свои самые искренние чувства. — Нет, я бы никогда не сбежал от тебя, — с улыбкой, в которой читались усталость и облегчение, ответил Ваньнин. — Тогда, — Хуа Бинань немного раскрылся, облокотившись спиной о грудь заклинателя, — я тоже не стану сбегать от тебя. Чу Ваньнин не стал выражать своей радости по поводу услышанного. Признаться, он в это пока не успел достаточно поверить. — План тот же? — мужчина коснулся губами виска бабочки. — Да, — лекарь ласково поглаживал большим пальцем костяшки загрубевших рук, — Только я в него больше не вхожу. — Этому миру недолго осталось. — Значит, умрём вместе. Но для начала, — в потемневшем взгляде Хуа Бинаня появились нездоровые искорки, а его прекрасное лицо исказилось холодной ухмылкой, отчего у Юйхэна приятно перехватило дыхание, — Мы отправимся в следующий мир.