Дома

      В стародавние дни, когда земля пахла молоком, когда времена года ещё не научились сменять друг друга и речки не знали, что с гор им полагается бежать вниз, а не вверх, наш мир населяли слабые духи. Позднее они познали суть смертной плоти и преобразились в зверей и людей, но тогда бескрайние леса полнились гомоном и озорными криками десятков и сотен племён эфирных сущностей, всё ближе подбиравшихся в своей природе к получению бренных оболочек. Они обретали форму и суть, дробились и расселялись по земле, охраняя чистоту драгоценных для них уникальных воплощений. Прожив достаточно лет и сполна вобрав в себя земной энергии, двое взрослых духов объединяли свои силы, чтобы породить себе подобного, не плоть от плоти - душа от души.       Одним из этих племён были те, чьих потомков наши предки стали кликать косенькими, ушастыми, русаками. Сейчас мы зовём их зайцами. Длинноухие, быстрые и проворные, они стали любимцами леса. Кроткие по нраву, тихие и дружные, они были самой мирной общиной. Зайцы поддерживали порядок на своих землях, всегда избегали ссор и разногласий с другими духами и настолько отделились от прочих племён, так возрадовались обретённому счастью многоголосого одиночества, что теперь в страхе сбегали, стоило только завидеть чужака. Трусишки и отщепенцы для остальных, поддержка и опора для своих.       И вот большая радость - в племя должна прийти новая молодая душа. Но счастье было недолгим - новопорождённый Заяц шагнул в этот мир, лихо клацнув острыми зубами, ослепив своих названных родителей белизной шерсти. В ужасе отшатнулись соплеменники, задёргали носами, принюхиваясь.       Оглядел свою искрящуюся шубку Заяц, перевёл перепуганный взгляд на толпу и заплакал. Заколыхались перед ним серые волны, завертелись головы, пригнулись сотни ушей всех длин.       Первое, что узнала душа о своём новом доме - она здесь чужая, не рады ей. Заволновалась она, оглянулась и вдруг на плечах её оказались тёплые лапы.       Две пары глаз поглядели в него внимательно. Тонкая, мягкая родительница нежно огладила щёки, задевая ходящие ходуном усы. Могучий, как многолетний дуб, родитель шутливо прищелкнул по влажному носу. Одобрительно заколыхались гибкие ветви, зашумела шорохом трава, завыл в небе ветер, обнимая далёкую луну своей песней.       Перестал Заяц плакать, склонил голову в благодарности и простёр руки к племени. Но острые зубы в улыбке обнажить не решился.

***

      Время текло ручьём, бурлило, взбрыкивало и всё рвалось вперёд с неумолимой силой.       Родители Зайца привели в свет ещё одну душу - прыткую, любопытную, без капли злобы. Хрупкая она была, как цветочный лепесток, а серая шёрстка её сверкала на солнце, словно окроплённая росой. Любимица соплеменников. Такая же, как все. Такая, каким должен был оказаться и Заяц.       Ему же нигде не находились места. Одна только душенька-сестра без опаски разглядывала его клыки, одна она не кривила мордочки, наглаживая ловкими пальчиками белоснежный мех.       Не беспокоил Заяц дорогую малышку, берег её безмятежную весёлость, вверяя свои тревоги и минуты горькой грусти Луне. Поливая слезами душистые цветы, слушал он вой ветра ночи напролёт, смеялся тихо, заводя новый разговор с немногословным другом, чей свет грел лучше солнечного. День за днём.       День... За днём. Пока однажды не случилось то, чего боялся Заяц больше всего на свете.       Затеяли они с душенькой-сестрой игру. Дрожали луга от топота их лап, разносил по округе смех старец-суховей, журили их за бока кусты-сторожа. Покатились две души по холму, завозились в высокой траве, заборолись. Победно теснила своего старшего малышка, брыкалась с истинно родительской силой, упрямая и звонкая. Торжествовала она слепо, и вдруг вскрикнула так, что птицы взметнулись с ветвей. В испуге сжала надорванное ушко.       Заяц встревоженно вскочил, заметался взглядом вокруг, ища врага, и тут почуял, как красится язык сладостью чужой крови. Отёр рот, обомлевший. Белую шерсть расчертила красная колея.       Отпрыгнул он от сестры на полполяны в один мах. Упал на колени Заяц, моляще посматривая в глаза, полнящиеся крупными, как ягодки крыжовника, слезами.       Заигрался, задумал лишь для виду в воздухе зубами клацнуть, вот и не уследил, шальной.       Но тут заклокотала в груди ядовитая правда. Страшная, громкая, тёмная. Ведь он хотел остановить противника, доказать главенство. Хотел победить страшно.       Теперь уж потоп под виной кровожадный, жестокий порыв. Одной лишь драгоценной малышке боялся Заяц навредить, да и ту не уберёг от своих клыков.       – Прости! Прошу, прости, Душа Моя! Нельзя нам играть! Нельзя мне жить в племени! Уйду я, не ищите, не скучайте, забудьте, что я был! Забудь меня и никогда не плачь, Сестрёнка! – кричал он отчаянно, пятясь в чащу.       Первый шаг. Второй. Третий.       И побежал. Яростнее ветра, быстрее света.       Расступались перед ним полнокронные исполины. Всё качали и качали макушками, журя непутёвого братца. Путались тропы. Хлестали по морде юркие плети-ветки. А Заяц всё не останавливался, как наяву стояла перед ним перепуганная маленькая мордочка. Вкус крови, вкус самой сути обретаемой духами жизни во плоти кружил голову, мешаясь с солью слёз.       Приветливое солнце скрылось за горами, окрасив напоследок небо в тошнотворно-красный. Ночная прохлада окутала, остудила гнев на себя, бедового.       Вспомнились родные опушки и рощи, где знакома каждая травинка, вспомнилась бурная река, берега которой подбирались так близко к их дому, что тихими утрами Зайца будил звонкий плеск её неспокойных волн.       Их дом... Довольно обманывал себя усталый зверь. Давно уж не было во взглядах родителей нежного покоя. Давно уж соплеменники провожали его фигуру тревожным шёпотом. Не могли принять его в круг своих трусливые сплочённые русаки. С опаской следили они за тем, как растёт и крепнет Заяц, гадая, когда же земля даст ему достаточно сил, чтобы и он смог привести в мир новую душу. Искажённую, пропащую, как он сам.       Оградили старые, мудрые души Зайца от всех. Запретили племени его жалеть. И добросердечное, покорное племя опустило взгляды. Стала молодая душа невидимкой у всех на виду, одинокой, будто прозрачной.       Не хотелось больше Зайцу звать это место своим домом. Одна лишь сестрёнка примечала его, лишь эта маленькая нежная душа помогала не забыть, что он существует на свете. Её смех, её улыбка, её объятия заменяли Зайцу признание всех соплеменников, заменяли родительскую привязанность. И в тот момент, когда клыки его окрасились еле тёплой, пульсирующей краской чужой жизни, умерла и в ней вера в братца. В родителях она чахла медленно, завядая под чужими увещеваниями, как от тяжкого недуга. В этой же малышке - погибла вмиг. Всполыхнула страхом и болью, осела обидой. Тогда маленькая душа решила, наконец, поверить всем вокруг, приняла их заботу и отреклась от сестринской нежности. Трусишка, часть племени. Такая, какой и должна быть.       Задубели от бега лапы, смерклось совсем - над усталым беглецом звенели уж яркие звёзды. Поднял Заяц голову и встретился взглядом с Луной.       – Сирота я теперь в этом мире, дружок. Не оставляй меня хотя бы ты... Молчишь? И правильно, правильно... Чего со мной, нерадивым, говорить...       Покатились по щекам первые слёзы, щекоча усы, обжигая щёки. Затряслись худенькие плечи. Сел Заяц под кустом, сжался комком, завыл протяжно, уши прижав. Не жалел себя, не серчал на сестру, не винил родителей. Тосковал лишь по той жизни, которой никогда не будет. По дому, который никогда не найдёт.       И вдруг затрещали еловые ветви совсем рядышком, зашумели верхушки деревьев, эхо принесло отчаянный перепуганный вскрик откуда-то из вышины.       Ломая сучки, бранясь, без пользы цепляясь за смолистые стволы, свалился в нескольких шагах от Зайца такой же молодой зверь. Потирал он ушибленные, черные, как уголь, руки-ноги, беспокойно рассекал воздух над макушкой острыми ушами. И щёлкал яро зубастой пастью, отряхиваясь от листьев и иголок.       И вдруг повёл озабоченно носом, хмурясь. Упёрся взглядом в Зайца, притихшего и остолбеневшего от ужаса, и заморгал растерянно тёмными глазами.       Отмер, наконец, ушастый, отнял лапы от поникшей головы. Встала дыбом шерсть, забегали по затылку тревожные мурашки. Не встречал раньше Заяц чужаков, но подумалось ему вдруг, что не хочется ему сбегать – некуда. Если уж предстоит жить в лесу - нужно привыкать бороться. И первый враг свалился ему прямо под ноги.       Вскочил бойко Заяц, нахохлился, свёл грозно брови и хотел было пойти отчаянно в атаку, да так и остановился. Засеребрились в свете звёзд тёмные капли подле незваного гостя. Заскакал озадаченный взгляд по ним и привёл беглеца прямиком к хвосту чужака. Ясно, как день, что раньше тот был длиннее, вот только теперь беспокойно вилял по земле лишь куцый обрубок.       Вцепился Заяц глазами в вытянутую морду с растерянной улыбочкой вместо оскала и протянул ладонь навстречу:       – Кто тебя так?       Ухватился за лапу зверь, вскочил резво и зашатался, макушку потирая.       – Никто. Сам свалился. А друг вот попытался пастью удержать - не вышло. Ещё и полхвоста посеял…       Распахнулись глаза Зайца. Смешинка в грудь попала и засела намертво. Раз он хихикнул, второй, да так и покатился по траве, хохоча. Забил кулаками по земле, пока неуклюжий зверь почёсывал шею смущённо.       – Я думал там край далеко, шаг лишний сделал, и вот - лечу уже вниз, – и вдруг замолк, поражённый. – Ого какие зубы у тебя. Прям как мои. А с виду ведь дружелюбный такой, безобидный…       Вылетела смешинка в тот же миг, напуганная. Прикрыл Заяц рот ладонью и нахмурился досадливо. Потускнели глаза, погрустнели, и пробубнил он в ответ колко:       – А у тебя теперь вон хвост, как у меня. Может, под ногами путаться не будет – не споткнёшься, не упадёшь больше.       Нахмурился в ответ чужак, оскалился и проревел отчаянно:       – Когда в тебя камнями только из-за цвета меха каждый встречный кидается, неважно, куда бежать, лишь бы подальше!       Осёкся ушастый, оглядел незнакомца с ног до головы. Шерсть цвета чёрной ночи запылилась, примялась, взъерошилась вся, а теперь и вовсе дыбом встала от злости. Блеснули обидой угольные глаза, заискрились. Покраснел стыдливо Заяц, замялся.       – Откуда бы мне ведать, что ты за зверь и какая шерсть у вас…И знай, я здесь так же оказался. Вот только не по случайности - сам сбежал. Иногда и камней не нужно - взгляды бывают и того тяжелее.       Привалился Заяц к могучему дереву, подобрал лапы смиренно и затих, вновь припомнив глаза сестры и покалеченное родное ушко, которое так часто гладил, щекотал и целовал по ранней поре. И вдруг тихий вздох раздался совсем близко – присел чужак подле него.       – Волк я, и шерсть у моих собратьев серая. А моя вот чёрная. Разное все души от малых до великих сказывали, да и решили, наконец, что я проклят - нет во мне ни капли света, не благословила судьба моё появление. А тьме… Нигде нет места, – и усмехнулся досадливо. – Лучше б уж сразу избавились, чем изводили да насмехались исподтишка.       Заполнила боль чужих слов душу Зайца, перемешалась с его собственной. Такая похожая, такая знакомая. Не мог он не утешить товарища по беде. Протянулась рука к чужой груди, прикоснулась к сути зверя сквозь наросшую бренную оболочку.       – Нет ни одной души, которая пришла бы в мир зря. Не стыдись того, кто ты есть. Все мы нужны земле, пусть другие этого и не могут взять в толк.       И тут потеплело в груди ушастого, налилась она тяжестью, бумкнула глухо навстречу Волку и замолкла стыдливо. Под ладонью затрепетало в ответ, а пасть чёрного зверя в удивлении распахнулась. Подался он ближе, всматриваясь в плоскую морду и зашептал заговорчески:       – А ну-ка, скажи, как я пахну - сладко или горько? Чуешь ведь?       Растерялся косенький, но втянул послушно воздух поглубже. Повёл носом за спину волка, где колыхнулся в траве покалеченный хвост, и сказал тихо, едва слышно:       – Сладко. Как поляна ягодная.       Заулыбался Волк, засверкал призывно клыками, а потом решительно достал из-за пазухи маленький ножик в витых узорах. Вложил он оружие в свободную заячью руку и затараторил настойчиво:       – Надрежь палец слегка, пусти лишь каплю крови и дай мне, – а после добавил, смягчившись. – Не бойся, не съем.       Помедлил Заяц, разглядывая причудливый предмет с точёным лезвием, и решился. Отнял руку от груди и поддел лишь самый кончик пальца. Пара капель проступила сквозь кожу, и Волк тут же притянул ладонь к морде, едва касаясь влажным носом. Нахмурился лишь на миг, да и расхохотался счастливо. Заяц так и хлопал глазами, не в силах из чужой крепкой хватки лапу освободить.       – Прости, не сдержался. Новость есть радостная. У нас травоядные в стае не живут, только волки. Но мудрые души сказывали, что они пахнут сладко, а хищники - горько. А ты такой горький, что язык узлом вяжется!       Нахмурился Заяц задумчиво, ведь не слыхивал он раньше о подобном. Многие поколения его соплеменников настойчиво прятались в самых дальних лесах. Позабылись старые легенды, культуры других племён. Позабылись и хищники, как страшный сон.       – Так ты травоядный, раз сладкий?       – Не угадал. Волки - хищники, о том и разговор! И мы оба должны быть серыми, да только ты всю белизну себе забрал, а я - черноту. Скажи, ты понимаешь ведь?       Нетерпением горели угольные глаза, сыто сверкала зубастая улыбка, но Заяц лишь недоумённо покачал головой под тяжкий вздох нового знакомца. Решил тот поделиться своей догадкой, развеяв все сомнения:       – Мне думается, что душа у нас одна. Кажется, и пришли мы в мир в один день - не похож ты на старца, знаешь ли. И слишком смелый для зайца. Они трусливый народ, семейный, а ты не просто сбежал от племени - в драку со мной полез сразу. Волки такие. Могут и одиночками жить, и не боятся никого. А мне говорили, будто…       Растерялся Волк, затрепетали уши, поджался обрубок хвоста. И тут заулыбался ушастый понятливо.       – Неужто трусишкой звали, а?       Оскалился знакомец, насупился да и вскрикнул.       – Не твоё дело!       Захохотал Заяц вновь, чужую макушку размашисто пригладив, смахивая с острых ушей остатки пыли.       – Не зря встретились, значит. Будем вдвоём теперь тут жить, раз уж возвращаться нам, потерянным, некуда, – и осёкся, заметив решимость упрямую в глазах напротив. – Не то сказал?       Нахмурился задумчиво Волк, задрал голову да и улыбнулся небу, как доброму знакомому.       – Есть у меня дом. И друг есть - испереживался, поди, когда я с Луны свалился не пойми куда. И нестрашно теперь вернуться. Если со мной пойдёшь, всем показать смогу, кто весь мой свет своровал. Да и ты первый смельчак - ни себя, ни меня в обиду не дашь больше. Сам зайчишка, а любого волка за пояс заткнёшь! Разок зубы покажешь - все признают, как своего!       Замерло дыхание ушастенького, задрожали пальцы в предвкушении. Луна, родимая, знакомая Луна и правда может стать его новым домом! Ведь всегда тянуло туда, всегда мечталось! Да вот только…       – Но как же туда попасть?       Оскалился Волк радостно, не услышав отказа, и пустился тараторить сбивчиво, то и дело лапами взмахивая, раскаляя нетерпением вокруг себя ночную прохладу.       – Всё просто - нужно лишь захотеть её догнать, захотеть укусить, да подпрыгнуть посильнее! Как вцепишься зубами, так и не отпускай. Не зря же такой клыкастый уродился.       Заморгал Заяц, потупился и прошептал стыдливо:       – Не делал я так, не пытался никого кусать - наоборот совсем…       Не хотелось Зайцу про сестру рассказывать, слишком уж свеж был стыд, тяжёлым грузом висела на душе вина, но Волку, не нужно было слов, лишь желание попытаться. А искорка радости при словах о Луне уж больно ярко загорелась в зелёных глазах.       – Тогда, раз уж боишься, что не получится, попробуй сначала на мне. Запомнил ведь, как кровь моя пахнет? Закрой глаза и жди. Я в чаще схоронюсь, а ты догоняй, по следу иди. Как игра, но чуть сложнее, справишься?       Задумался Заяц да и кивнул уверенно, покорно прикрыв веки. Зашуршала трава, захрустели кусты, и вдруг всё стихло. Не слышал Заяц чужой лёгкой поступи, старался изо всех сил задержать в памяти ягодные ароматы и почувствовать их, нарисовать ими тропу, по которой петляли лапы Волка.       И тут раздался издалека тихий вой. Как порывистый, звонкий ветер. Как лунный голос. Знакомый, дорогой душе, самый важный. Смолкли его звуки там, куда побежал ночной случайный знакомец. Но теперь Заяц не верил в случайности.       Распахнулись глаза, понесли его ноги сами меж крепких стволов, меж витых ветвей. Затих шелест листьев, смолкли птицы и маленькие жучки. Ничего не примечал зверь, лишь нёсся навстречу ягодному полю, переполненный тёплым, неведомым доселе, счастьем. Нестрашным казался сумрак, не пугали кроны, скрывшие звёздный свет, не путались под ногами узкие тропы. Его вела самая верная из них – навстречу давнему молчаливому другу.       Возликовал зверь, стоило завидеть тусклое поблёскивание чёрной шерсти между деревьев. Волк не щадил его – нёсся во всю прыть, испытывал, подначивал окриками.       Толкнулся заяц, что есть мочи, и с прыжка налетел всем телом. Ни слова не мог вымолвить, лишь стиснул всеми лапами свою покорно повалившуюся наземь добычу. Покрикивал звонко, катаясь по влажной траве, жался лбом, щеками к чужой крепкой шее и вдруг вцепился зубами в плечо. Сладостный дурман грел, успокаивал, но тут поджалось стыдливо нутро.       Опять не удержался. Опять навредил. Напугал. Испортил всё.       Разжав челюсти, посмотрел Заяц затравленно. Подрагивали губы, не находя оправданий, а Волк лишь засмеялся заливисто и с полным гордости взглядом по спине похлопал да за ушами потрепал, утешая.       – Вот так и надо, белянка, ай молодец! Раз меня нагнал, то и до Луны в один мах допрыгнешь!       Зачесался тут нос у зайца, намокли глаза. Тронутый похвалой, он лишь прошептал неверяще:       – И не боишься разве? Не в обиде?       А Волк руки раскинул, во всю спину развалившись, и, в довольстве нежась, ответил ему:       – Мы с тобой одно. Не сможем новую душу в мир привести - силёнок духовных не хватит. В единую уж не сольёмся - плоть бренная мешает души объединить. Так что не тревожься - если и съешь меня, пусть так, а всё равно вместе навеки останемся. Мне большего не нужно, поэтому бояться не хочу - незачем бояться своих мечт.       Раскраснелся Заяц, припомнив вдруг, отчего так резво вперёд помчался, и в ту же секунду выпалил, как на духу:       – А ты трусишка, потому что всё не решался мне на глаза попасться? Так долго слушал, а ни слова в ответ не сказал.       Беззлобно фыркнул Волк, головой замотав, да и сжал своего загонщика в кольце рук так крепко, что последний воздух из лёгких выбило:       – Умный ты больно! Вот же догадливый попался, а…       Посмеялись оба, отряхнулись и пошли прочь из тёмного леса на ближайшую полянку. Засверкали над макушками звёзды, расступились облака, явив взорам лоснящиеся лунные бока. Теперь они казались Зайцу такими близкими, такими аппетитными, что он сыто облизнулся.       – Голодный? Ну так вперёд! Пир на весь мир не обещаю, но стряпаю я недурно, удивишься ещё.       Кивнул Заяц радостно и ухватился изо всех сил за широкую ладонь. Стали лёгкими ноги, голова - пустой. Запружинило тело, потянулось вверх, навстречу покою, навстречу новой родине.       Прыгнули они так высоко, что верхушки сосен щекотали пятки. Ночной воздух обжёг холодом щёки, пригладил взъерепенившуюся шерсть. Бликами на бурной водной глади сверкали глаза, а душа пела в унисон свисту ветра.       Всё ближе и ближе Луна, всё крепче и крепче хватка чужой лапы. И вот она прямо перед носом - слюной наполнился рот, против воли раскрылась пасть, и зачесались страшно зубы в предвкушении. Острые клыки вошли в податливую плоть. Хрустящая луна оказалось, как корочка фруктового пирога, сладкая, вкусная до безумия.       И тут завертелся мир, вскинулись ступни над головой, встала далёкая теперь земля вверх тормашками и будто подтолкнула в спину, даря напоследок невидимую опору. С шумом повалились два тела на белую пыльную твердь и покатились беспорядочно.       С трудом пришёл в себя Заяц. Осел и еле выпрямился, за голову держась. Заоглядывался по сторонам встревоженно, потеряв чужое тепло, но тут его, как куклу безвольную, подхватили поперёк тела, поставили ровненько и сжали в объятиях.       – А я знал, что у тебя получится! Не могло же иначе!       Сцепились замком лапы на волчьей шее, повис ушастенький обессиленно, пытаясь кружение мира перед глазами остановить.       Когда оклемался, отстранился слегка и вниз глянул. Как на ладони, простирались вдалеке родные рощицы, речка и домишки соплеменников. Видел он их семейный дом, тёмный и стихший. Грустная улыбка загуляла по губам, но Волк перехватил её, потрепав игриво по щеке.       – Оставь тревоги, поверь, держать здесь не буду. Можешь вернуться к ним, когда пожелаешь. Не видел я, как и от чего ты сбегал, но знаю точно - сестрёнка будет тебе рада. Даже если решишь не разлучаться с ней, пойму. Но пока страшно, пока не готов – вот тебе мой дом.       Перехватил Заяц ладонь, прижал сильнее к мордочке и заластился, благодарные слёзы скрывая.       – А если я захочу навсегда остаться с тобой?       Растерялся Волк, но в следующее же мгновение навалился тушкой мохнатой на родную душу, окутал всего своим теплом, потираясь лбом о макушку. Сквозь беззаботный глухой смех Заяц еле разобрал:       – Тогда я сам стану твоим домом! А там хоть Земля, хоть Луна - неважно будет! Мы с тобой вместе хоть до Солнца допрыгнем, слово даю! И поверь, в этом доме тебе всегда-всегда будут рады!