All about

— ... словно в Италии закончилась вся паста, пицца и вино. Худой как грабли. Мужчина говорит по-английски. Гвидо мысленно пытается примерить его пиджак на манекены, запертые в стекле итальянских бутиков. Не выходит. Впрочем, в подарок к дорогому пиджаку не идёт умение его носить. Или пиджак не итальянский. Он говорит о нём. Гвидо не знает, что такое «рейк». — С каких пор здесь сидят американцы? — Сигаретный дым спускается со рта вместе с возмущением. Итальянский вопрос по-итальянски для итальянцев. Мужчина наклоняет голову к согбенному плечу, смотрит то ли на говорящего, то ли сквозь. В противоположную сторону от властной дамы, которая по-английски что-то ему шепчет. Переводит? Гвидо уверен, что они вполне справились бы и без неё. — Интернационализация. — Кто-то из продюсеров. Очевидная мудрость, выдержанная в облитом жиром рту. Контине не любит запоминать их имена, а голоса запоминать не умеет. Любит запоминать их деньги. Чем больше, тем лучше. Но деньги не главное. Хотя в голубых глазах, что буравят через стол, он видит счётчик, обходящий кругом его нервный палец, охваченный золотом кольца. Взгляд, свойственный тем, кому не повезло родиться богатым. — Англичане. — Интонация, указывающая на принципиальное различие. Он не похож на англичанина, но слишком дёшево позирует на ресторанном стуле для американца. Что-то между. Утопленный в атлантике потерянный человек, экземпляр, заточенный меж перфорациями негатива. — Приехал из США, но я из Англии. Женщина молчит. Она не из Англии. Он? Они не трахаются, он ведь говорит только про себя. Они не трахаются, потому что ест только она. Они не трахаются, потому что Гвидо хочется в это верить. Потому что он знает, чем отличается саспенс от драмы. Это — саспенс. Чистая тарелка и пустой бокал — для него, лужа шоколада и тонущая в нём вилка — для неё. — Не Америка, а проходной двор. Когда Годар туда доберётся, там совсем не останется американцев, только европейцы с отвратительным вкусом в одежде. — Все приличия давно уже каменеют салфетками на тарелках. Контине оставляет стол с людьми, расплывшимися в его воображении салатовыми бумажками. Его не интересуют англичане, его не интересует Америка, его не так уж сильно интересуют мужчины. Но... — Как вас зовут? — Энтони. Энтони поднимает взгляд, отвечая с покорностью арестанта. Гвидо отворачивается от блеклых зеркал, ожидающих продолжения, ожидающих, во что облачится его имя в линии чужого разговора. Для столь сакрального слова осталось лишь выбрать заклинание, в котором можно его использовать. За согнутыми под грузом собственного величия продюсерами — круг уличных девчонок, но раз они в ресторане, не такие уж они и уличные. — Тони, вы весь вечер глядите на синьорин за тем столиком. — Сигарета догорает, подбираясь жаром к языку. Гвидо сейчас либо врёт, либо преувеличивает. Впрочем, Энтони молчит. Сигарета догорает, придётся потушить её о пустующую тарелку, отражающую нового знакомого. Гвидо издевается: — Смо́трите, но не подхо́дите. Боитесь, не хватит на них денег? Понятен ли его ломанный английский? Есть ли Энтони разница? Контине, по большому счету, не против прямо сейчас заплатить за шлюху, распитую на двоих. Но ему уже за пятьдесят, Энтони на вид точно меньше сорока, падшая донна, очевидно, достанется ему. На Контине — плата за просмотр, развлечение того же порядка, что сходить в кино, только дороже. В кино неприлично быть мокрым. — Вспоминаю о матери. — Ответ, достойный экспресс-спуска по Дантевской спирали. Слишком серьезный, чтобы быть шуткой, слишком смешной, чтобы быть правдой. И вот уже Гвидо, позорно замолчав, думает, что Энтони идёт пиджак. — Это всё, господин режиссёр? Нет, не всё. Гвидо тушит сигарету не о свою тарелку. Слюна с его рта на уровне чужого пояса, экспонат на глянце посуды. Не он быстро увлекается, это люди быстро его увлекают, выбивая из лёгких кислород. Энтони своей прохладой выбивает из головы карнавал женщин. Тонкая душонка творца не выдерживает тяжести взгляда. Энтони вбивает пепел в кончик папиросной бумаги, загубленный укусом. Ждёт продолжения плохо разыгрываемой комедии. — Вы заняты завтра после обеда, Тони?

***

Кровь течёт медленно, тонкой струйкой от сердца к узлам в которых на самом деле зарождается любовь. Ребра натягивают кожу в последний раз, приподнимая белоснежный хлопок. Обрывается дыхание, рубашка чернеет. Гвидо останавливает отвратительно заторможенное течение кинопленки. — Это не обо мне. — Оправдывается, схватившись за опущенные в сторону экранчика громоздкие плечи. За это оправдываться не стоит, он просто скульптор, царапающий чресла мраморной дамы. Художник, поправляющий складку на крупной груди. Режиссёр, удерживающий того, кого никогда не получится запечатлеть, перед тем, что запечатлеть уже получилось. — Просто чтобы вы знали. Что он творит? Присмыкается так открыто. Нервно сторожит взглядом тщательно закрытую дверь. До чего-то они определенно дойдут, немного позже. До сладости поражения или горечи оргазма под облаком химикатов сошедшего с километров пленки. — Если это не про вас и вы не можете представить, что однажды пойдете на преступление из-за женщины... — Энтони говорит спокойно, словно шалая ладонь не пристраивает пальцы ему в расстояние между пуговицами. Говорит литературно, словно издевается над Италией, ломающей наст его кожи на пути к желанному сердцу. — Нравятся ли вам женщины вообще, Гвидо? — Вы считаете, что я как Пазолини? — Контине упивается своим культурным превосходством, нажимая на эрогенные зоны незнания. Он — как мальчишки, которые пристают к богатеям у ресторанов, как засаленные парики выставленных на ночном бордюре трансвеститов, но это всем понятно. Он — как поэт. В опасных темах всегда нужно пространство для маневра. — Если он педик, то определенно да. — Глупо отпираться. Глупо делать вид, что его кожа горячится только от закрытых окон в отвратительную римскую жару. Гвидо определенно это блядское слово, и пусть он не знает, что оно значит. — Если вы вдруг о таланте... Не видел его фильмов. Но боюсь, трудно превзойти то, что делаете вы. Как Пазолини талантлив. И пусть это ничего для Гвидо не значит, он ведь знает, что он талантлив. Весь мир знает, что он талантлив. Лесть стекает потом на его отпечатки пальцев. Нужно будет снять однажды, как у лгуньи выпадает из рук пистолет. Выпадает от того, как сильно она потеет одной частью воды и двумя частями глицерина. — Комплимент? Mi fai impazzire, Энтони! — В предложении, которое не обязательно комплиментарное, Контине хочется видеть прославление. В глазах, обращённых к чёрно-белому происходящему, Контине хочется видеть дрожащие ресницы, к которым можно прильнуть в беспомощном поцелуе. — Ругаете, потом хвалите! — Я же не сказал в чём превзойти. — Его взгляд слишком рассеян. Псевдо-кровь больше не вытекает из псевдо-раны, но он не спускает с неё взгляда. Не испуганного, как у мальчишки, случайно увидевшего нечто взрослое. Насмешливого, как у взрослого, что ничего не понимает о происходящем, но знает, что его обманывают. — Вам не нравятся мои фильмы? — Было бы просто обидно, если бы он в действительности сказал, что ему они не нравятся. Контине шумно выдыхает, обдавая чужой загривок холодом собственного гнева. Что тогда в нём может заинтересовать, если не его детище? Его модельные очки? Дорогие брюки? Благоухающий парфюм со страшным ценником? — Не смотрел. — Энтони говорит просто и слишком честно. Не добавляет, что намеревается это сделать. Зачем копия души, если есть живой творец, намеревающийся раскрыть себя горячностью прямо в жаре закрытой монтажной. — Мне не нравится чушь, которая кажется вам достоверностью. Есть всего три вещи, интереснее кино: алкоголь, сигареты и женщины. Но женщинам очень нравится коллекционировать билеты с неточным временем обращённого на них агрессивного петтинга. Неужели ни одна из них не получала Энтони под его фильмы? Гвидо жалеет бедняжек. Жалеет, мысленно примеряя язык на шею, охваченную неуместно дорогой рубашкой. — Почему вы думаете, что это чушь? — Для Контине это техника, которую мало кто умеет исполнить с первого дубля. Он умеет. Это не чушь. — Когда-то я работал полицейским. — Один из тех, кто получает ничего материального плюс ненависть убитых горем. Гвидо чувствует лёгкую недосказанность, но она совсем его не пугает. В каждом зрителе должна быть загадка, которую наружу достанет только хороший кадр, сейчас стремительно летящий в мусорную корзину. Летящий вместе с фантазией режиссера, позабывшего, что на этом кадре было. Тони, как очевидному бедняку, нужен будет матрас, залитый соком потрохов с пани ка меузы, прохудившийся от длительных, бесполезных и бездетных фрикций, он получит его вместе с серьезной хваткой Гвидо. Прямо по запястьям, коленом в нежную кожу, страстью, которая изливается на экран нежностью для неподготовленных. Он может творить на злобу дня. Его фильмы могут быть высказыванием. Эксплуатация тела очевидно более достойным эксплуататором — социум должен быть ему благодарен за ожидаемый секс, обернутый в ожидания классовой борьбы. — Вы гуастафесте, Тони. — Руки уже на его поясе. Его вечеринка — трапеза греховным иностранцем. Гвидо знает, что он прав. В кино нет реализма, как нет реализма и в том, что его лицо до сих пор не украсили кровоподтёки. — Это не криминальная хроника. Это актеры — они играют. Это их работа. Они хорошо притворяются. Его работа — документировать то, как прелестно они имитируют реальность. Соскабливать зубами настоящий слой кожи, пытаясь накормить внутреннюю тьму вдохновения. Энтони издаёт стон, не прекращая спорить со словами, не начиная спорить с действиями: — Самое глупое, что может совершить человек, который хорошо умеет притворяться — пойти в актеры. — А вы... Гвидо тянет вниз мелкую собачку неподдатливой ширинки. Всё равно на ответ, лишь бы буквы не складывались в малые, известные ему на английском, предложения отказа. Они не складываются. Пальцы скользят под дешёвое бельё, и только теперь, Гвидо, кажется, понимает, о чем была реплика. Он худой. Слишком у него тонкие пальцы, чтобы... Чтобы Энтони прекратил разговаривать, ощущая величайшего из великих на себе. Он продолжает: — Если я это делаю хорошо, вы никогда не догадаетесь.