Предзнаменование Морфея

Я верю.

Я всё ещё твёрдо верю,

что мы ещё можем встретиться.

Что мы будем связаны,

несмотря ни на что.

***

      — И не забудь про отчётность! Жду в письменном и электронном виде. Не забывай, теперь за игнорирование отчёта можно остаться без премии.       Феликс машинально кивает, но приходит в себя лишь спустя долгое время подозрительной тишины. Взгляд руководителя отдела реставрации графики и бумаги режет холодом.       — Ты вообще слушаешь, что я говорю? — он складывает руки на груди, меж его бровей залегает морщинка.       — Простите, кваджанним Ли, чутка задумался… — в неловкости откашливается Феликс, прикрывая рот кулаком. — Можете повторить?       — Витать в облаках дома будешь! Сколько можно тебе говорить? Возьми себя наконец-то в руки, — цокает руководитель. — Отчётность, говорю, предоставить вечером надо. Иначе премии тебе не видать.       — Понял, — низко кланяется Феликс. — Вы правы, кваджанним Ли. Мне следует сосредоточиться на качественном выполнении своей работы. Постараюсь вас не подвести.       — Вот-вот, покажи своему практиканту достойный пример для подражания. Моя премия зависит от ваших показателей, на жалость не надейтесь, — заявляет Минхо и продолжает с хладнокровным видом заполнять ежедневник. — Если вопросов нет — свободен.       Феликс облегчённо выдыхает, когда за спиной захлопывается дверь в кабинет руководителя. Новая неделя начинается ни чем не лучше предыдущей. Несмотря на пролетевшие в одно мгновение выходные дни, отдохнувшим он себя абсолютно не чувствует: тело ноет от истощения, голова наливается свинцом, мысли путаются и ускользают.       Недосып не отпускает его уже на протяжении двух мучительно долгих недель, а негласное звание самого скрупулезного реставратора слезливо машет ручкой. Пять замечаний и два выговора — таков итог последней недели для Феликса. Причиной стали его опоздания и глупые ошибки в работе, напрямую связанные с невнимательностью. Коллеги советуют взять за свой счëт отпуск, но он знает — ему это не поможет.       Феликс бросает взгляд на наручные часы — половина девятого — и решает прогуляться до архива, чтобы переброситься парочкой фраз с другом и начать неделю с позитивной ноты.       В коридорах непривычно пусто. Час до работы, а начальство уже здесь — принципиально, в пример сотрудникам. А Феликс в гробу видал такой пример — начинать работу раньше положенного графика, когда можно провести шестьдесят лишних минут под тёплым одеялом. Однако, чтобы восстановить репутацию пунктуального работника из-за череды опозданий на прошлой неделе, сегодня он специально приезжает пораньше.       Феликс тянет тяжеленную железную дверь и прошмыгивает внутрь помещения. Место за стойкой приëма в маленькой комнатушке пустует, но дымящийся в белой кружке чай и брошенная на стул чёрная сумка на свидетельствовали о присутствии работника.       — Сынми-и-ин-а-а! — сладко зовëт Феликс. — Доброе утро!       Выйдя из секции архива, Сынмин осторожно опускает на пол крупную коробку, а затем подётся вперёд, опираясь ладонями о рабочий стол.       — Доброе, Феликс. Сегодня без опозданий? — беззлобно ухмыляется он.       Феликс не сдерживает широкой улыбки и закатывает глаза, припадая к стойке.       — Боюсь, вторую неделю дисциплинарных нарушений Минхо не выдержит. Скоро конец отчетного периода, он на взводе.       — Говоришь так, как будто опаздывал специально, чтобы его побесить.       — Нет, я просто жить хочу, — отшучивается Феликс.       Руководитель отдела реставрации графики и бумаги считается самым строгим в их учреждении, но тем, кто соблюдает рабочий регламент и совестливо выполняет задачи, бояться, естественно, нечего. Их отдел ежемесячно нахваливает начальство за высокий уровень дисциплины и продуктивности, но причина тому не строгий нрав руководителя, а его вовлечённость в командную работу, уместная помощь, грамотное распределение и делегирование задач. В отделе реставрации графики и бумаги Ли Минхо глубоко уважают, а не боятся.       — Ну ты же знаешь Минхо: он так вцепился в репутацию отдела, что за опоздания могут головы полететь.       — А до меня дошёл слушок, — Сынмин поглядывает в сторону железной двери и заговорщески наклоняется ближе, переходя на шёпот. — Что твой босс с начальством мутит.       — Да ладно, — распахивает глаза Феликс. — А с кем конкретно? Нет, подожди, дай угадаю! С Чаном?       — Не знаю, но мне тоже почему-то так кажется. В прошлый четверг они вместе обедали на нашей кухне, а я обед грел и случайно подслушал их разговор. Чан всё допытывал его вопросами о любимой кухне и свободном времени, предлагал ресторанчики всякие…       — А он что?       — Кинул ему двусмысленную шутку про горячую штучку, а Чан засмущался, как маленький ребёнок.       Они дружно заливаются смехом, представляя самодовольное выражение лица Минхо и бегающие глаза неловко улыбающегося Чана, и Феликс преисполняется любовью к своему коллективу. Кто бы что ни говорил, а коллектив на работе — важная составляющая, с которой ему невероятно повезло. Если по сорок часов в неделю заниматься чрезмерно важными делами в чрезмерно серьёзной компании, то можно запросто умереть со скуки. Обмен шутками на перекурах, совместные походы в ближайший магазин, безобидные сплетни и шумные корпоративы с бесплатной едой — важная составляющая любого комфортного места работы. Ну и справедливое начальство, которое не даст слишком расслабиться и пренебречь своими обязанностями.       — Я однажды заносил Минхо заявление… — негромко начинает Феликс. — А там Чан собирает его вещи и заказывает такси. Я не стал вдаваться в подробности, лишь узнал, что случилось. Минхо залихорадило и Чан беспрекословно отправил его домой.       — Очень заботливый начальник, — хихикает Сынмин. — Между ними точно что-то происходит.       — Да я уверен! Зуб даю! — активно кивает Феликс и хлопает ладошкой по столу. — Между прочим, они очень милая парочка.       — Может быть поэтому Минхо строже, чем руководители смежных отделов? — предполагает Сынмин, выдвигая верхний ящик тумбочки и доставая оттуда упаковку конфет.       Феликс отталкивается от стола и бросает взгляд в потолок, задумчиво поджимая губы.       — Типа, чтобы другие не думали, что он в любимчиках у начальства? Что Чан ему поблажки из-за личных симпатий даëт?       — Ага. Отношения они не афишировали, хотя, по-моему, тут всё очевидно.       — Вполне может быть. Минхо не любит смешивать рабочее и личное, но сердцу не прикажешь. Вот он и строит убедительный образ неподкупного подчинённого.        — Ладно, ты-то сам как? Отдохнул? Выспался?       — Да нихрена, — вздыхает Феликс, отходит к окну и падает на чёрный кожаный диванчик, складывая руки на груди. — Дурацкие сны не прекращаются.       Сынмин отпивает из кружки, задумчиво мычит и перебирает бумаги на рабочем столе.       — Пробовал засыпать пораньше?       — Да куда ещё раньше, Сынмин? Я и в девять ложился, и в десять, и даже ночью пытался. Безрезультатно. Как снилась эта дребедень, так и снится.       Феликс прикрывает глаза и запрокидывает голову, мечтая поскорее добраться до дома и соприкоснуться головой с подушкой. Но как показывают последние две недели — лучше ему не станет.       — Тогда почему не высыпаешься?       — Я бы тоже очень хотел знать ответ на этот вопрос. И на кучу других тоже. Кто такие Ëнми, Ëнбом, Хиджун, откуда я их знаю и что они забыли в моих снах.       Шелест бумаги прекращается — шуршат конфетные фантики. Под звук размеренных шагов приближается дружеский голос.       — Может покойные родственники предупреждают о чём-то?       — Да не, бред, — отмахивается Феликс. — В нашем роду не было таких имён, уже спрашивал у мамы. Хотя знаешь, в таких обстоятельствах я бы поверил.       — Может к врачу сходишь?       Соседнее место диванчика прогибается под тяжестью тела, звон чайной ложки о керамические стенки кружки разрезает непродолжительную тишину. Феликс поднимает голову, выжидающе смотрит на друга и щурит глаза.       — Я не сумасшедший, — протяжно заявляет он, на что Сынмин отрицательно мотает головой.       — Да нет, я к тому, что плохой сон может быть признаком какой-нибудь болячки. Особенно по части нервной системы. Что-нибудь по типу эмоционального выгорания, например.       — По-моему, оно не так проявляется.       — У всех по-разному, — пожимает плечами Сынмин и протягивает на ладошке три конфетки в бело-красной упаковке. — Феликс, ну не мучайся ты. Возьми на недельку отпуск, отдохни хорошенько, проконсультируйся с врачом. Мало ли что. Скопление кортизола ни к чему хорошему не приводит. Вот будешь игнорировать и тогда точно вылезет какая-нибудь болячка.       — Неужели ты бы так и поступил на моём месте? — жалостливо ноет Феликс, по-детски надувая губы и собирая брови домиком, но конфеты принимает.       — Даже не сомневайся. Я не из тех, кто ходит на работу даже с повышенной температурой.       — Ладно, если на неделе лучше не станет, то схожу к врачу, — вздыхает он и разглядывает друга несколько секунд. — Сгоняешь мне за кофейком?       — Нет, — с непоколебимым спокойствием отвечает Сынмин и отпивает из кружки.       — Ну пожа-а-алуйста.       — Нет, я всю прошлую неделю ходил. Попроси Чонина. Добрая душа не откажет любимому хëну.       Феликс закатывает глаза, распаковывает первую конфету и бросает её в рот. Вафля хрустит, белый шоколад и сливочный крем блаженно тают во рту, а кокосовая стружка, как вишенка на торте, завершает вкусовую гамму лакомства.       — Да ладно, мелкого отправлю. Всë-таки от стажёров бывает польза. Почти как личный секретарь. Только глупые и работу за них приходится переделывать.       — Поэтому на них и скидывают всю «грязную» работу, гений, — посмеивается Сынмин и закидывает ногу на ногу. — По типу «принеси», «отнеси» да «подай».       — Ты не поверишь, они даже с этим не всегда справляются.       Сынмин бросает заинтересованный взгляд, требующий подробностей.       — Нет, со всякими глупыми поручениями Хëнджин, к моему удивлению, отлично справляется. Но когда я пытаюсь научить его чему-то полезному, то у меня каким-то образом становится в два раза больше работы. Приходится исправлять его ошибки и делать всю работу самостоятельно. А по шапке от Минхо получаю я в одиночку!       — Ну так правильно. Хëнджин здесь не трудоустроен, а так как он приставлен к тебе, то и ответственность за его косяки несëшь ты. Считай, что ты ему начальник. Придумай какие-нибудь глупые поручения, пускай отсидит свои положенные часы и шурует домой писать отчёты.       — Эй, ты вообще на чьей стороне? — смеётся Феликс, шутливо толкая друга в плечо.       — На твоей, конечно! Просто прекрати создавать себе проблемы. Я более, чем уверен, что университетским практикантам абсолютно срать на то, чем занимаются на производстве.       — Да я бы так не сказал, — хмыкает Феликс, рассматривая вторую раскрытую конфету. — Этот слишком любознательный. Постоянно задаёт вопросы. Выбешивает.       — Дай ему регламент почитать, может так заткнется.       — Ой, нет! Так у него ещё больше вопросов будет, — мотает головой Феликс. — Ладно, разберусь с ним как-нибудь. Чем занимаешься сегодня?       Ещё десять минут они спокойно обсуждают рабочие будни и прошедшие выходные, но когда в архив заглядывает руководитель Сынмина, Феликс бросает лёгкое «увидимся на обеде» и поднимается на два этажа выше. В собственном кабинете уже постепенно собираются коллеги, подготавливают пространство к рабочему дню, пьют кофе и обмениваются новостями за пролетевшие в один миг выходные.       — Доброе утро, сонсэнним Ли! — Хëнджин радостно приветствует его низким поклоном у рабочего места. — Как прошли ваши выходные? Как себя чувствуете?       — Доброе-доброе, — вздыхает Феликс, плюхается на свой стул и подъезжает к компьютеру, включая системный блок и монитор. — Лучше некуда.       — Точно? Вы не выглядите бодрым, — хмыкает Хëнджин, присаживается рядом и настойчиво пододвигает кофейный стаканчик с прозрачным контейнером. — Я слышал, что вы много жаловались на плохой сон и решил немного подбодрить вас. Здесь капучино без сахара из моей любимой кофейни и вафли с нарезанными фруктами. Я сам их выпекал.       Феликс рассматривает угощения, на пробу делает два глотка из стаканчика и морщится.       — Вообще-то, я люблю латте с четырьмя ложками сахара.       — Хорошо, я приму это к сведению! Но при недосыпе лучше не злоупотреблять сахаром, как и перед сном. Резкий перепад сахара-       — Резкий перепад сахара в крови приводит к спаду сил, я знаю! — тараторит Феликс и поворачивается на стуле к практиканту. — Спасибо за проявленную заботу, Хëнджин, но ты мне не нянька и не мамка. Я взрослый мужчина и сам о себе позабочусь, ладно?       — О… Ну… Ладно… Простите, сонсенним Ли. Я вовсе не хотел, чтобы моя… забота показалась вам навязчивой.       — Проехали, — вздыхает Феликс и разворачивается обратно к компьютеру, открывая рабочие программы. — До начала смены семь минут, займись делом и протри пол в кабинете, а то тут немного наследили.       — А… Вы уверены, что это входит в мои обязанности? — робко спрашивает Хëнджин.       — В твои обязанности входит всё, что я скажу. Швабру в руки и вперёд, — более напористо говорит Феликс, припоминая слова Сынмина, и делает ещё один глоток кофе.       Хëнджин без энтузиазма принимается за дело, собирая удивлённые взгляды сотрудников, а Феликс опускает взгляд на контейнер с угощением. Желудок совсем некстати урчит, напоминая про проигнорированный завтрак, и вафли приходится открыть. Четыре часа до обеда — слишком много, чтобы голодать. Не стоит доводить себя до ещё большего изнеможения. Всё-таки от практикантов есть польза. Точнее, от одного конкретного.       Хëнджин подлетает к столу с едва разборчивым «я закончил, сонсенним Ли» как раз к началу рабочего дня и замирает с улыбкой влюблённого школьника. Феликс проглатывает кусочек вафли, пропитанной карамельным сиропом, и с горящими щеками прокашливается.       — Вам понравились мои вафли, — с едва сдерживаемым воодушевлением шепчет Хёнджин, но Феликс не понимает утверждение это или вопрос.       — Ты не ты, когда голоден, — пожимает плечами он.       Хëнджин тихо хихикает, садится на соседний стул и наклоняется ближе, заглядывая в монитор. Феликс невольно выравнивается в спине, ощущая жар от близости его тела и прочищает горло. Этот парень не знает, что такое личное пространство? И что заглядывать в чужие переписки — неэтично.       — Чем мы сегодня займёмся? — интересуется Хëнджин.       Феликс читает распоряжения и новости в рабочих чатах, отписывается там, где это требуется и берёт стаканчик с кофе, побалтывая содержимое.       — Тем же, чем и прошлые две недели — работой. Вспоминай, чем мы занимались в пятницу и с чего следует начать сегодняшний день.       — Нужно достать высохшие страницы из-под пресса и начать реставрационные работы, — незамедлительно чеканит практикант.       Феликс кивает и встаëт со стула.       — Пошли в лабораторию.       Они переходят в соседнее залитое солнечными лучами помещение, заставленное необходимым оборудованием для реставрационных работ бумажных изделий. Комната, заставленная до отказа полками и ящиками с бумагами, больше напоминает склад, чем лабораторию, где спасают историю. Дневной свет создаëт волшебную атмосферу, из-за которой иногда Феликсу кажется, что здесь останавливается время и оживает история. Отчасти в этом есть правда — копотливыми руками реставраторов за несколько десятилетий здесь были восстановлены тысячи книг, газет, фотографий и гравюр.       В центре комнаты установлена машина для пресса, вплотную к ней по одну сторону — небольшой стеллаж, по другую — стол, для комфортной и бережной работы с реликвиями. Стена слева от пола до потолка заполнена полками, рядом с которыми оставлены три передвижных стеллажа. Перед окнами обустроено рабочее пространство с тумбами, у правой стены — световой стол и ëмкость с водой.       Кому-то с непривычки помещение может показаться не убранным и захламленным, но за четыре года работы Феликс привыкает к обилию инструментов и материалов, с лёгкостью в них ориентируется и даже не пытается устроить уборку, чтобы избавиться от визуального шума — бесполезно, преумножатся неудобства в процессе работы.       Феликс поднимает пресс и перетаскивает ровненькие странички на ближайший стол. Пробегается по ним взглядом и мысленно отмечает проблемные места. С десяток страниц старенькой книжки — сборник стихотворений жанра сичжо, датируемый 1753 годом — подверглись потемнению из-за плесени, края многих страниц утеряны, на части из них присутствуют пятна. Работа предстоит хоть и несложная, но долгая и муторная.       — Сколько времени уходит на восстановление такой книги? — интересуется Хëнджин под громкий вздох Феликса.       — Зависит от количества страниц и степени повреждения. В этой всего двести пятьдесят страниц, но как минимум половина страниц требует восполнения и подклейки разрывов. Только на это уйдëт несколько дней.       — Но по твоему опыту, когда мы закончим её восстанавливать?       «Мы». Вы посмотрите на него! Не успел из университета выпуститься, а уже записывает себя в специалисты. Оставь его с этой книгой наедине — через десять минут он в слезах прибежит молить о помощи.       — К концу недели будет как новенькая. Давай вопрос на засыпку: с чего будешь продолжать работу сейчас?       — Ну… С восполнения и подклейки?       — Тебе что, нравится самый муторный этап? — хохочет Феликс. — Нет, ты должен был смотреть внимательнее.       Он аккуратно перебирает странички и достаёт самую проблемную из раздела содержания с несколькими крупными пятнами и потемневшими углами страниц.       — Промывка, считай, подготовительный этап для того, что будет дальше. В первую очередь нужно избавиться от пятен, потемнений и других дефектов, а потом уже восстанавливать сами страницы.       — А гравировка?       — В последнюю очередь. Но перед склейкой и прошивкой, естественно.       — Сможешь отобрать страницы, нуждающиеся в избавлении от дефектов?       — Постараюсь, — кивает Хëнджин и принимается перебирать стопку листов.       Феликс достаёт из ящика рабочего стола баночки с подходящими растворами и ватные палочки, освобождает поверхность светового стола от лишних предметов, протирает пыль и накидывает защитную плëнку. Совсем скоро Хëнджин оказывается рядом и кладëт перед ним отобранную стопку страниц. Феликс просматривает и выкладывает неподходящие с короткими пояснениями.       — У вас такой наметанный глаз, сонсенним Ли! Вы меня очень восхищаете! А можно поинтересоваться, почему вы выбрали специализацию графики и бумаги?       — С бумагой проще всего работать.       — А реставрировать картины вы тоже умеете? А предметы? А иконы? Вы видели как их реставрируют? Это какое-то чудо!       — Умею.       — А почему вы решили стать реставратором?              — Потому что бумага не разговаривает, — огрызается Феликс и поворачивается к распахнувшему глаза Хëнджину. — Еще один вопрос и я посажу тебя за книжку, а потом потребую написать эссе о каждом прочитанном параграфе. Ты этого добиваешься?       — Нет! — мотает головой тот. — Я просто хочу чему-нибудь научиться у настоящего специалиста. Книжки я уже пять лет читаю…       — Если хочешь учиться, то молчи, слушай и наблюдай, — вздыхает Феликс и присаживается за стол.       Он включает подсветку у стола, выкладывает перед собой первую страницу и обмакивает ватную палочку в раствор, удаляющий пятна. Поочередно прижимая дефекты ватой, Феликс объясняет Хëнджину разницу подходов к устранению подобных изъянов. Практикант присаживается рядом, внимает каждому его комментарию и действию и задавать вопросы больше не осмеливается.       Профессия реставратора — большая ответственность перед решением сложных задач. Глаза всё ещё боятся, когда перед ними оказывается почти стëртая временем вещь, но опытные руки уверенно берутся за кропотливое дело: исследуют предмет на повреждения и его историю, бережно очищают, подбирают методику и вырабатывают план по восстановлению, устраняют дефекты шлифовкой, заменой, ремонтом… Затем, в большинстве случаев, спасённая от гибели вещь красуется на музейных витринах. Очень часто люди даже не осознают вложенных усилий реставраторов, но Феликс не стремится к признанию. Прикладывать руку к восстановлению и сохранению истории — сама по себе уже большая гордость.       Когда Феликс заканчивает лекцию и приступает к обработке второй страницы, то ощущает на себе прожигающий взгляд Хëнджина. Он вскидывает голову, кидая молчаливый вопрос, но практикант опускает голову и краснеет щеками. Круглые очки в тонкой оправе сползают с переносицы, позволяя лучше рассмотреть воздушные ресницы. Подстриженная челка с осветленными кончиками подчеркивает мягкость его черт. Хëнджин теребит в руках кисточку и закусывает нижнюю губу, пока Феликс, как завороженный, рассматривает едва заметные на ней прожилки и глотает подступающий ком.       Грудь сдавливает, в лëгких кончается кислород. Каждый последующий вдох сопровождается режущей болью. Две недели подряд Феликс горит раздражением от навязчивого присутствия Хван Хëнджина — чрезмерно любознательного практиканта, который каждый день душит вопросами, нарушает умиротворенную тишину лаборатории, рассказывает глупые истории из студенческой жизни и привносит в эту безжизненную атмосферу толику жизни. Он подмечает его изменения в настроении, плохое самочувствие, предотвращает ошибки, убегает на перерывах в магазин и возвращается с лакомствами на двоих. Что будет с этим местом, когда он закончит университетскую практику? Что будет с Феликсом, когда его навязчивый шум навсегда пропадёт?       Феликс никогда в жизни себе не признается, что в последние две недели ходит на работу с нетерпеливым предвкушением. Плохое самочувствие и участившиеся замечания руководителя на фоне жизнерадостной улыбки Хëнджина перестают иметь значение. Его беззаботное лицо переворачивает устоявшуюся жизнь с ног на голову. Хëнджин пророс в его мыслях, оплëл ядовитыми шипами позитива всю грудную клетку и душит-душит-душит. Феликс задыхается от интоксикации и предпринимает жалкие попытки уколоть в ответ. Работают ли они?       Присутствие Хëнджина действует на него, как кислота на глянцевый снимок: слой за слоем снимает броню из хладнокровия и безразличия, обнажая что-то живое, кровоточащее и беззащитное. Феликс ненавидит себя за эту неопознанную слабость, но не может перестать цепляться за расцветающее в груди тëплое чувство целостности.       Перед глазами плывут призрачно знакомые образы, но родинка под глазом остаётся по-родному незыблемой. Сердце ускоряет ритм, душа рвëтся вперёд, а пальцы покалывает от невыносимого желания прикоснуться к белоснежной коже — не чтобы приласкать, а чтобы убедиться, что этот морок реален. Что Хван Хëнджин — не плод его утомленного сознания, а существующий человек.       Хëнджин робко поднимает взгляд, знакомый до каждой крапинки, а у Феликса сбивается дыхание. Во рту пересыхает. Мысли сбиваются. Слова застревают в горле.       «Почему меня не покидает чувство, что я тебя давно знаю?» — с немым отчаянием задаëтся вопросом Феликс и сжимает ладони в кулаки.       Только под взглядом Хëнджина его сердце наполняется щемящим тëплым чувством, бережно залечивающим раны от когтей скребущей тоски. В жизни Феликса слишком много неопределённостей, а с появлением Хëнджина их становится в несколько раз больше. Существует ли хоть один человек, способный ответить на эти изнуряющие, мучительные вопросы?       Феликс вздыхает и позволяет себе поправить очки на носу Хëнджина. Тот прячет взгляд, поджимает губы и нерешительно откидывается на спинку стула, уходя от заботливого жеста. Феликс одëргивает руку и прочищает горло.       — Хочешь… — он отводит глаза и прикрывает губы кулаком. — Хочешь сам попробовать?       — Если можно… — шепчет он, принимая пододвинутую старинную страницу и упаковку ватных палочек с раствором. — Уверены, что я ничего не испорчу?       — Не испортишь. Я же рядом.       Хëнджин смотрит на него боязливым взглядом с несколько секунд и принимается за работу. Феликс готов поклясться, что его подпрыгнувшие уголки губ из-за сдерживаемой улыбки ему не привиделись. Что угодно, но не это.

***

      — Я совсем без сил, — ноет Феликс и валится на чëрный диванчик.       — Только не падай в обморок, — молит его Сынмин, копошась в ящиках своего рабочего стола. — Мне что потом с тобой делать? Если совсем плохо, то отпросись.       — Не забывай, что я только что плотно поел. А после сытного обеда, по закону Архимеда, полагается поспать.       — Не слышал о таком законе.       — Это шутка. Но какая правдивая! Нет, ну ты согласись, что распорядок трудового дня — это натуральное издевательство над нами, простыми смертными! После еды всегда хочется спать, потому что организм все силы направляет на её переварку. Это энергозатратный процесс!       — Согласен, это бесчеловечно, но я лучше откажусь от перерыва на сон, чем буду задерживаться здесь на целый час.       — Да, дерьмово, — тянет Феликс и рассматривает друга, сосредоточенного на выхламлении ящиков. — Можно я вздремну у тебя минут десять-пятнадцать? Пожалуйста. Иначе до конца дня я не доживу.       — Я прикрою, не переживай, — обещает Сынмин. — От твоих обмороков никому лучше не будет.       Феликс блаженно улыбается и ощущает, как убаюкивающее тепло растекается по всему телу и якорем тянет на мягкую поверхность. Он поудобнее устраивается на крохотном диванчике и широко зевает. Настигающий сон приносит с собой предвкушение о долгожданном покое.       — Ты всегда понимал меня лучше всех, — мямлит Феликс. — Я рад, что могу на тебя положиться. Минхо не стал бы входить в положение.       — Хëнджин не будет тебя искать? Стажёры же как слепые котята — шагу боятся от руководителя ступить.       — Не будет. Я оставил его на попечение Чонину и Чанбину. Они хорошо ладят.       — Ладно. Ты отдыхай, а я побегу на планëрку. Вернусь через тридцать минут и, если что, разбужу.       — Я в долгу, бро.       Сынмин выходит из архива с громким хлопком железной двери, который растворяется в настигшей глубокой дрëме.       Глаза режет зелень листвы, отражающей золотые лучи небесного светила. Феликс щурит глаза и оборачивается, разглядывая залитую солнечным светом опушку. Травинки на пару с белыми соцветиями приветливо машут и танцуют под мелодию ветра, подозрительно не оседающем на коже. Он рассматривает собственные руки, не понимая, что конкретно в этом пространстве вызывает сомнения, затем делает глубокий вдох, но вместо запаха трав и летней духоты чует лишь пустоту.       С озадаченным вздохом Феликс принимает решение пересечь полянку и исследовать лес. В округе больше ничего нет, да и с местом явно что-то не так: ни запахов, ни тактильных ощущений, ни примерного понимания как он вообще оказался посреди поля. И зачем?       Подобравшись к черте леса, Феликс различает человеческую фигуру под массивным платаном и прирастает к земле. Это девушка. Феликс уже её видел. Он срывается на бег, подворачивает ноги из-за неровного природного ландшафта, ругается под нос, но в голове красным восклицательным знаком мигает одна-единственная мысль — добраться до девушки и получить ответы на интересующие вопросы. Феликс отчего-то твёрдо уверен, что она одна из немногих, кто на это способна.       Девушка сидит под деревом и, по всей видимости, настолько увлечена чтением, что не замечает его приближения. На ней всë тот же неизменный образ — ханбок с пышной кремовой юбкой и бело-персиковым жакетом, а золотистые волосы собраны в традиционный низкий пучок. Оказавшись в лесу, Феликс переходит на шаг. Он пристально следит за девушкой, но та полностью поглощена чтением: ни один мускул на ее веснушчатом лице не шелохнётся, а взгляд не отрывается от страниц.       — Далеко вы забрели, госпожа Ли, — за спиной Феликса раздаётся весёлый мужской голос.       Он оборачивается и послушно отходит, уступая дорогу мужчине в военном обмундировании шестнадцатого века. Ещё одна странная несостыковка: кто в двадцать первом веке будет носить старинную военную форму?       — Я не имею права разговаривать с вами, чонсаним, — не отрываясь от чтения, покорно произносит девушка.       — Наедине со мной можете, госпожа.       Лицо мужчины расцветает в нежной улыбке, прежде, чем он склоняется в низком поклоне. Она рассматривает воина тусклым взглядом и с грузным вздохом отворачивается, закрывая книгу.       — Зачем вы последовали за мной?       — Ваш отец чрезмерно взволнован вашим побегом, поэтому велел вас найти и доставить домой. Я случайно подслушал его указания и решил помочь. Как доблестный воин, я не могу допустить, чтобы такая красавица, как вы, случайно угодили в беду.       — Красавица? — она бросает грустный смешок. — Вы, должно быть, меня с кем-то спутали.       — Уверен, что нет, госпожа Ли. Вы единственная в своём роде.       Девушка не отвечает, но дрогнувшие кончики губ и поалевшие уши кричат громче слов. Воин делает ещё несколько неспешных шагов ей навстречу.       — Только ваши волосы отливают золотом на солнце. Полагаю, это оно расцеловало вас? В таком случае, мне очень хотелось бы оказаться на его месте.       — Сомневаюсь, что это возможно, чонсаним, — скромно улыбается девушка и мотает головой. — Мы ведь разные.       Мужчина приближается смелее, вонзает сияющий металлическим блеском меч в землю и присаживается рядом. С пылающими щеками Феликс отступает, терзаемый сомнениями о том, стоит ли ему здесь оставаться. Обратит ли на него внимание пара, если он попробует вступить в разговор? Стоит ли вообще беспокоить влюблённых?       — Меня это совсем не пугает, госпожа Ли Ëнми. Я всё отдам, лишь бы целовать ваши веснушки.       Девушка тихо смеётся и заглядывает воину в глаза, подсаживаясь ближе. Теперь в её взгляде прослеживается едва поблескивающий огонëк жизни.       — Так чего же вы ждёте?       Мужчина снимает шлем, бережно обхватывает лицо девушки и рассматривает её, как хрустальную вазу. Робкое прикосновение губ ложится усыпанную веснушками щëку. Девушка негромко хихикает, кладëт хрупкую ладошку ему на грудь и прикрывает глаза, подставляясь под ласку. Цепочка поцелуев скользит по её второй щеке, затем воин замедляет движение, замирая у самых губ, словно боясь нарушить их хрупкую форму бантика. Девушка обвивает его шею, тянется навстречу, и в видение рассыпается на золотые искры, проваливаясь в бездонную темноту.       Мгновение. Феликс открывает глаза. Перед ним белый плитчатый потолок офиса. Зевая, он принимает сидячее положение на диванчике и вытягивает руки, потягиваясь. После короткой дрëмы становится только хуже: голову простреливает боль, суставы крутит из-за измотанности и недостатка качественного отдыха. Феликс накрывает лицо ладонями и вымученно стонет. И на что он только надеялся?       Хлопает железная дверь, раздаются размеренные шаги. Феликс смотрит на пришедшего через щель в пальцах и запускает их в волосы.       — Ты как по будильнику. Легче? — Сынмин останавливается перед ним с прижатой к груди папкой.       — Это какая-то пытка. Честное слово, проще сдохнуть.       Сынмин вздыхает и похлопывает по плечу.       — Так, а ну-ка отставить суицидальные мысли, — цокает он. — Слушай, я вот что вспомнил: моей маме всегда помогало снотворное — выпьет перед сном и всю ночь спит крепко, без сновидений.       — Я уже на всё готов, лишь бы это кончилось, — Феликс издает жалобный стон и бессильно опускает голову на колени, закрывая ее руками. — Есть таблетка от головы? Трещит так, что сдохнуть можно.       — Должна быть, сейчас посмотрю.       Сынмин кладёт документы на стол, копошится в сумке и шелестит выловленным из неё блистером, затем подходит к диванчику, набирает прохладной воды из кулера в свою кружку и протягивает Феликсу спасительный набор. Таблетка мгновенно исчезает во рту Феликса.       — Я знаю, что и так о многом тебя прошу, но всё-таки… Могу ли я воспользоваться архивами для личного расследования? Хочу попробовать узнать, что за люди мне снятся. Если они вообще когда-нибудь существовали…       Сынмин пожимает плечами.       — Если это поможет твоему состоянию, то вообще никаких проблем. Кого тебе нужно найти? — он возвращается за рабочий стол и несколько раз щëлкает кнопками мышки.       — Давай начнём с Ли Ëнми, жила примерно в шестнадцатом веке.       — Нифига себе куда тебя откатило, — присвистывает друг и молниеносно, как программист, стучит пальцами по клавиатуре.       Феликс едва слышно тянет «мгм» и закусывает губу. Какова вероятность среди миллионов живших и живущих людей найти необходимую девушку? Сколько ещё в истории было таких Ли Ëнми? Правильно ли он поступает или совсем уже с катушек съехал, а признавать никак не хочет?       — Нашëл несколько. К сожалению, доступ к электронной базе выдать я тебе не смогу, а компьютер мне самому сейчас нужен. Но ты можешь прямо сейчас ознакомиться с бумажным досье в архиве, — предлагает Сынмин, хватает блок разноцветных стикеров, щёлкает ручкой и что-то выписывает.       Феликс облизывает губы. Ждать конец рабочего дня, чтобы воспользоваться компьютером или порыться в старинных бумажках? Вопросы о выматывающих снах про незнакомцев не дают покоя уже две недели. Подождать ещё четыре часа — ничего по сравнению с четырнадцатью днями. Но с другой стороны, Феликс уже не знает куда себя деть и готов записать себя в шизофреники.       — Думаю, моё дело больше не терпит отлагательств. Куда идти?       Он подходит за стойку к Сынмину и принимает протянутый жёлтый стикер.       — Давай только, чтобы тебя никто не видел. К архиву всех подряд просто так не пускают. На стикер выписал расположение досье, которое тебе нужно. Ряд, стеллаж, буква, полка, идентификационный номер.       — По гроб жизни обязан тебе буду, — кланяется Феликс.       — Да брось, — отмахивается Сынмин. — Мы же друзья.       — Нет-нет, так просто не отделаешься. С меня пачка отборных кофейных зёрен, — подмигивает он, возвращающемуся к работе другу.       — Ладно, договорились.       Феликс проходит в арку, ведущую в бескрайний архив, заполненный высокими и бесчисленными серыми металлическими стеллажами. Он добирается до нужного ряда и останавливается напротив указанного стеллажа в стикере. Теперь самое сложное — среди этих папок выловить корешок с определённым именем и уникальным номером. В глазах плывёт от обилия цифр и букв, но нужная папка находится за пять минут кропотливого разглядывания и соотношения цифр.       Феликс садится около стены между стеллажами и дрожащими руками раскрывает папку. По объёму — совсем скудно, но надежда найти ответы или подсказки горит непоколебимым огнём. Фотография в деле отсутствует, зато имя, даты жизни и последующее описание соответствует тому, что Феликс видел во снах.       Ли Ëнми относилась к янбан — высшему сословию учёных-дворян в эпоху Чосон, в деле указана вся её родословная, но в графе семейного положения пусто, дети не зарегистрированы. Феликс поджимает губы и открывает в телефоне заметки, выписывая туда важную информацию. Судя по тому времени, в которое жила эта несчастная девушка, её судьба была изначально была предрешена. В ту эпоху не существовало понятие «по любви», женщин из любых сословий воспринимали за рабынь или удобные вещи. С вероятностью 100% её ждал насильный, но выгодный для семейства брак.       Феликс снова поднимает взгляд на годы жизни и насчитывает в уме, что девушка прожила совсем немного — двадцать один год. Он перелистывает страницу и выискивает строчку «причина смерти». Отравление ядом. Вопрос об отсутствии семьи отпадает моментально, но появляется следующий: при каких обстоятельствах произошло отравление? Феликс находит в папке протокол расследования уголовного дела, написанный корявым почерком и выцветившимися чернилами, чтение которого даётся с большим трудом, но всё же даёт ответ на вопрос. В ходе расследования следствие заявило, что состав преступления в происшествии имеется, а виновным был признан рядовой военный Хиджун, прошедший рекрутский набор из сословия простолюдинов.       Феликс хмурится. Что-то не сходится. В деле нет ни единого слова о возлюбленном Ли Ëнми мужчине, как следствие — либо его не существовало (в чем он теперь очень сомневается), либо обществу так и не стали известны их отношения. Отложив папку на пол, Феликс подрывается с места и выбегает из архива.       — Сынмин! — от резкого оклика друг вздрагивает, хватается за сердце и поворачивается к нему на стуле. — Срочно пробей досье Хиджуна. Года жизни примерно те же.       — Хорошо, только не кричи так в следующий раз, а то искать информацию будет некому, — отшучивается он и оборачивается к компьютеру, открывая вкладку с электронной базой данных.       Феликс опирается ладонью о стол и наблюдает за махинациями Сынмина. Тот прыгает по вкладам, вводит названия, устанавливает фильтры и пролистывает список результатов. Затем останавливается, выписывает на блок стикеров актуальные данные для поиска бумажного экземпляра и вручает ещё один стикер просиявшему из-за ценной находки Феликсу.       — Нарыл уже что-то?       — Не особо, пока веду расследование. Теперь я хотя бы уверен в том, что эти люди существовали, но пока не знаю, насколько это плохо или хорошо для меня.       — Рад это слышать, надеюсь тебе скоро станет легче.       Феликс кивает, быстрым шагом, подгоняемый энтузиазмом, возвращается в архив и по тому же принципу находит папку убийцы Ли Ëнми. Вернувшись на прежнее место, принимается изучать его ещё более скудное досье и сопоставлять с уже имеющимися фактами.       Хиджун — выходец из сословия простолюдинов, родившийся на три года раньше Ли Ëнми, но разделяющий её дату смерти. Его отец считался способным ремесленником, а мать воспитывала пятерых детей. Причина смерти, как бы странно это ни было — отравление ядом. Прикреплённые к досье документы о расследовании уголовного дела по факту намеренного убийства Ли Ëнми абсолютно идентичны тем, что Феликс уже изучил. Но в голове назревает нехитрый вопрос: какой мотив у убийцы? Если верить собственным снам, Хиджун любил Ëнми, но документы утверждают, что он стал для неё убийцей.       Феликс хватается за голову и пытается прочитать самый нечитабельный участок документов. Если он не ошибается, то мотив преступления у Хиджуна исходит из ненависти к высшим сословиям. Также, в деле упоминается его буйный характер, участия в бунтах, нелестные и громкие высказывания о зажиточных выходцах высшего звена иерархии. Феликс закусывает губу и сдерживается от желания стукнуться головой о стену. Можно ли верить этим документам? Где гарантия того, что расследование не было сфальсифицировано для отбеливания чести семейства Ли? Увы, есть большая вероятность эту правду не узнать.       Феликс облокачивается спиной о стену и продолжает досконально изучать документы двух папок, игнорируя тяжелеющие веки. Новых зацепок так и не находит, а зерно сомнения в правдивости полученной информацией зудит так, что признавать поражение и собственное бессилие не хочется.       Феликс открывает глаза из-за ослепительных рассветных лучей, прикрывает небесное светило ладошкой, осматривается и отходит на несколько шагов в тень невысокого дерева. На этот раз он находится где-то на окраине жилого поселения — об этом свидетельствуют далёкий звука скота и редкие человеческие кличи.       Тропинка под ногами выложена из светлых кирпичей, сзади облагорожен узкий газон с коротко подстриженной травой, а за ним кирпичная стена и возвышение на тропинку повыше. Впереди расстилается искусственный пруд, противоположный берег которого высажен деревьями и кустарниками. Тропинка влево ведёт к лестницам, а справа — тупик с единственным изогнутым деревом, под которым Феликс укрылся от солнца. Место довольно тихое и укромное.       Слева раздаётся топот. Феликс поворачивает голову на звук и отходит, освобождая место для молодой пары. Ëнми, оборачиваясь по сторонам, тянет Хиджуна прямо под дерево.       — Что случилось, любовь моя? — ласково пропевает Хиджун, заглядывая в глаза возлюбленной и сжимая её ладони в своих.       У Ëнхи на глаза наворачиваются слëзы. Она прижимается к груди Хиджуна, крепко стискивает его в объятиях и беззвучно плачет под его тихий убаюкивающий голос размеренные поглаживания по спине. У Феликса щемит сердце — не мог он её убить.       — Меня выдают замуж, — едва слышно шепчет она. — Я знала, что это лишь вопрос времени. Понимала, что если не сегодня, то завтра настанет это судный день.       Взгляд Хиджуна становится стеклянным. Он замирает и прикрывает глаза.       — Я не смогу так дальше жить, Хиджун. Моё место здесь, рядом с тобой. Почему они думают, что могут за кого-то решать? Это так… Так… Так бесчеловечно!       — Мы ещё можем убежать. Убежим прямо сейчас и начнём новую жизнь, — шепчет он, бережно отстраняется и обхватывает лицо возлюбленной, чтобы оставить на изящных губах продолжительный поцелуй.       — Куда? Нам негде будет укрыться. Мы обречены на вечные скитания и падение на самое дно этой никчемной иерархии.       — Ëнми, любовь моя, — Хиджун бережно заправляет золотистую прядь волос за ухо. — Зато мы будем вместе, создадим семью и никакие сословия больше нас не разделят.       Ëнми мотает головой, заглядывает в глаз щенячьим взглядом и вкладывает в ладонь возлюбленного крохотную колбочку с жидкостью.       — Я не хочу всю жизнь быть чьей-то прислугой, но ещё сильнее не хочу, чтобы мои… Наши дети жили в таком мире. Но, может быть, в другой жизни нам повезёт чуточку больше?       Феликс сглатывает подступающий к горлу слезливый ком и припадает на ствол дерева позади себя. Перед ним трагедия незнакомых людей, но отчего-то сердце разрывается куски, кровоточит и жжется болью в грудной клетке. Злость на несправедливость этого мира прожигает кровяные сосуды, челюсть сжимается до скрежета зубов, глаза щиплет от проступающей влаги. И откуда на сердце такая тяжесть?       Гадливое чувство, будто он читает собственноручно написанный сценарий, который позднее был благополучно сожжен, впивается в сознание острыми иголками. Пальцы рук и ног холодеют. Он предвидит… Нет, он знает, что Ëнми назначит Хиджуну ночную встречу. И Хиджун, без всяких сомнений, явится, чтобы в последний раз разделить с ней первое и последнее чаепитие под покровом луны.       Словно из-под толщи воды, доносится чей-то оклик. Фигуры несчастных влюблённых рассеиваются, как туман. Кто-то снова зовёт его по имени, но теперь зов становится отчётливее. Окружающий пейзаж рассыпается на сияющие искорки, а Феликс открывает глаза в звенящей тишиной в помещении. Над головой моргает холодный свет устаревших ламп.       — Сонесенним Ли, с вами всё хорошо? — взволнованно спрашивает Хëнджин, присаживаясь перед ним.       Феликс, всё ещё впечатленный сновидением, окидывает его взглядом и останавливается на перепуганных глазах. Из груди вырывается звук, похожий на сдувающийся шар — долгий, хриплый выдох, который он, казалось, держал в себе вечность. Давивший на сердце камень, рассыпается в прах и Феликс чувствует себя пугающе лёгким. Он прикрывает глаза и вслушивается в своё размеренное дыхание, ощущая, как внутри него по капле восстанавливается жизнь.       Возможно ли в обычном сне пережить такой яркий спектр эмоций? А может, из-за длительного недосыпа и плохого самочувствия начинаются проблемы проблемы со здоровьем? Маленькое зёрнышко паники в сознании прорастает с бешеной скоростью. Феликса потряхивает от пугающих предположений и отсутствие хоть какого-то понимания происходящих событий. После каждого сна вопросов становится в несколько раз больше.       — Сонесенним?       Мягкий голос возвращает к реальности. В карих глазах плещется жидкое золото предзакатного солнца, которое согревает не кожу, а что-то глубоко под рёбрами, заставляя сердце сжиматься от щемящей нежности. Взгляд знакомый, как мотив колыбельной из детства, словно они знали друг друга тысячи лет назад и спустя болезненно длительную нить времени снова смогли встретиться глазами.       — Я в порядке… — шепчет Феликс, пытаясь успокоить скорее себя, чем Хëнджина. — В порядке.       Кости ноют из-за твёрдой поверхности и длительного пребывания в неудобном положении, всё тело наливается свинцом и тянет вниз, но Феликс прикладывает усилия и встаёт на колени, чтобы заключить Хëнджина в бережные объятия. Тот замирает и перестаёт дышать. Феликс улыбается уголками губ его очаровательной растерянности и растворяется в исцеляющем тепле. Он прикрывает глаза и воображает, что родные руки укрывают его одеялом, в объятии которого спокойно и безопасно. Тяжёлые мысли, давящие на виски тёмной тучей, в объятиях с Хëнджином превращаются в лёгкий утренний туман.       — Что-то я не уверен, — скромно хмыкает Хëнджин и неуверенно обнимает в ответ, прижимаясь носом к плечу. — Сонесенним, которого я знаю, никогда бы меня не обнял.       Пропитанная безутешной горечью фраза колит сердце. Феликс вдыхает его естественный аромат, напоминающий лесную свежесть после дождя, и прижимается щекой к виску.       — Я, похоже, и сам себя не знаю, — негромко шепчет он и робко отстраняется, чтобы заглянуть в тоскливые глаза.       — Я могу вам чем-то помочь?       Феликс рассматривает его блестящие жизнью глаза и со вздохом опускает голову. Просить быть рядом, потому что его присутствие имеет исцеляющий эффект и наполняет теплом паршивую жизнь — это слишком эгоистично?       — Сомневаюсь. Не подскажешь который час?       Тот складывает брови домиком, а Феликс принимается собирать разбросанные документы по папкам.       — Семь минут пятого.       Он прижимает папки к груди и поднимается на ноги, окидывая практиканта взглядом. Свисающая с плеча сумка свидетельствовала об окончании его практических часов на сегодня.       — Кваджанним Ли меня не искал?       — Заглянул всего один раз по вопросу к вашему коллеге.       — Понял. Чем занимался?       — Восполнял страницы, пока сонсенним Ян занимался гравировкой своего предмета, как вы и распорядились. Обработал одиннадцать страниц и отложил их в отдельную стопку. Уже собирался домой, но вас долго не было, я заволновался и решил поинтересоваться, всё ли с вами хорошо.       За время разговора Феликс возвращает на полку первое досье и отправляется ко второму стеллажу. Хëнджин послушно идёт следом. К счастью, ему хватает сообразительности к ни чему не прикасаться.       — Спасибо за твоё неравнодушие, Хëнджин. Можешь быть свободен, я проверю твою работу, как вернусь в лабораторию, — спокойно говорит Феликс, возвращая вторую папку на место, и разворачивается к выходу из архива.       Отсутствие шагов позади заставляет его обернуться и взглянуть на застывшего Хëнджина, рассматривающего полку с многочисленными разноцветными папками. Феликс хмурится и щёлкает пальцами.       — Ты идëшь? Нам вообще не положено здесь находиться.       Практикант резко оборачивается, поджимает губы и спешным шагом догоняет наставника.       — Извините, — кланяется он на ходу. — Кстати, я оставил на вашем столе упаковку рамена и пачку орехов, угощайтесь!       Феликс с улыбкой хмыкает и похлопывает его по спине.       — С тобой бесполезно спорить, да? Спасибо, беги домой.       Хëнджин дарит очередную солнечную улыбку, очаровательно щурит глаза и направляется к выходу.       — До завтра, сонсенним! Не пренебрегайте своим здоровьем! — машет он на прощание и скрывается за металлической дверью.       Феликс облокачивается бедрами о стол и складывает руки на груди, провожая взглядом след упорхнувшего Хëнджина. Металлический звон ложки о керамику выдаёт присутствие Сынмина и удерживает часть сознания в настоящем.       — До сих пор не понимаю, что между вами происходит, — признается Сынмин, опираясь поясницей о залитый вечерними лучами солнца подоконник, и отхлебывает из кружки.       Феликс не спешит с пояснениями — прислушивается к воцарившемуся душевному покою, сравнимому со штилем завсегда буйного океана. Пустота в собранном пазле наконец-то заполняется случайно найденным недостающим фрагментом и его сердце впервые за двадцать восемь лет до краёв заполняется будоражащим и согревающим чувством.       — Знакомо ли тебе чувство, когда скучаешь по кому-то, но понятия не имеешь, по кому именно?       — Скучать по незнакомцу? — хмыкает Сынмин и берёт несколько секунд на раздумия. — Не думаю. На одиночество больше смахивает.       — А я, похоже, нашёл того, кто может исцелить меня от тоски.