Отражение в зеркале

***

Они заходят в зал для танцевальных практик, и Чанбин шлепает его по заднице, а потом сжимает пальцы на ягодице и тянет за футболку к себе. — Ты что творишь? — шипит на него Сынмин, пытаясь вырваться и ослабить ворот уже врезавшейся в шею ткани. Чанбин пропускает его слова мимо ушей, сгребает в охапку и лапает уже по всей поверхности тела. — Отцепись от меня, живо! Сынмин брыкается и пытается то ли лягнуть, то ли зарядить в пах, но Чанбин оказывается и сильнее, и проворнее, быстро оттесняя Сынмина к зеркальной стене, прижимая к ней и запуская руку под его футболку. А еще он оглаживает промежность Сынмина и нехило так сжимает ладонь на яйцах. Сынмин сначала снова шипит, а потом протяжно стонет — Чанбин массирует его член и мошонку, и, если он не остановится прямо сейчас, Сынмин совершенно точно словит стояк. — Мы же в гребанном зале для танцев, это блядское зеркало с другой стороны прозрачное. Как в чертовых фильмах. У того, кто проектировал этот зал, был весьма специфический вкус, поэтому это действительно сдвоенный зал, одна часть которого выглядит обычно, с зеркалом во всю стену, которое с другой стороны представляет из себя прозрачное стекло, с помощью которого хореографы наблюдают за танцем, чтобы не отвлекать на себя внимание, и в специальный микрофон могут давать указания репетирующим. Чанбин пропускает его слова мимо ушей, только рычит, сжимая его крепче, заставляя расставить ноги шире. — Какого хрена, Бин? Нас могут увидеть! Справедливое возмущение тонет в мычании, потому что Чанбин хватает его за затылок, поворачивает и тянет к себе и жадно целует. Сынмин хочет привести еще много доводов о том, что это действительно плохая затея, но… Чанбин целует его быстро горячо, вылизывает рот, проталкивая язык так далеко, как только может. И Чанбин очень хорошо владеет своим языком. Сынмин стонет в поцелуй, расслабляется и даже уже не реагирует на то, что Чанбин ныряет рукой под резинку штанов, становясь с его членом на один слой ткани ближе. — Только не говори, что хочешь сейчас. Во второй комнате может быть кто угодно, ты же знаешь — то, что сейчас ночь, не имеет никакого значения, — задыхается Сынмин, толкаясь в чужую ладонь. Раньше он и подумать не мог, что чужая рука на его члене будет делать из него такого послушного нуждающегося человека. Руками Чанбин владеет тоже прекрасно, как и всем своим телом. Абсолютно всем. Чанбин фыркает, разворачивает его лицом к зеркалу и строго говорит: — Стой спокойно. Сынмин видит в отражении, как Чанбин идет к сумке, подхватывает ее, а заодно и офисный стул и тащит все это к нему. — Презервативы, Бин. — Зачем это? — Затем, что мы весь день в компании провели, мне бы в душ неплохо сходить, — фыркает Сынмин, — но ты ведь не хочешь подождать, да? Или еще лучше поехать в общагу? Чанбин очень красноречиво смотрит на него через зеркало и опять уходит, но уже к сумке Сынмина, копается там, достает презервативы и возвращается. — Почему ты носишь с собой только смазку? — Потому что ради чего я каждые несколько месяцев к врачу хожу? Это неприятно, но позволяет мне получать удовольствие по полной. — Таких как ты называют плохими парнями, — смеется Сынмин, а потом вздыхает, когда Чанбин тянет его треники вниз, аккуратно помогая вытащить ступни из штанин. Чанбин раздевается сам, раскатывает презерватив, размазывает смазку по всей длине и прижимает Сынмина к стеклу. — Ну… что могу сказать? Тебе ведь нравятся такие, да? Плохие парни? — выдыхает он на ухо Сынмину и мягко толкается внутрь. Они трахались сегодня утром, и Сынмин все еще восхитительно растянут, так что Чанбин хоть и осторожно, но все же без подготовки может войти в него, и, дав пару мгновений привыкнуть, начинает неспешно двигаться. — Мне нравишься ты, — тянет в ответ Сынмин, проглатывая стоны. Сколько бы раз они не трахались, как бы сильно Чанбин не загонял в него свой член, каждый чертов раз эти секунды первого проникновения заставляют Сынмина замирать и трепетать как в самый первый раз. Чанбин растягивает его, заполняет собой, и Сынмин чувствует себя пойманным зверем, насажанным на кол охотника, и это так хорошо, что он сжимается только сильнее, почти до боли, заставляя их обоих дрожать и вскрикивать. — Хочу, чтобы ты видел, какой ты жадный, Сынмин-а. Чанбин шлепает его по правому бедру и кивает в сторону стула. Сынмин непонимающе моргает, а потом краснеет. Он видит, как дрожат собственные пальцы, когда он опирается на зеркало двумя руками, поднимает высоко ногу, сгибая в колене, и ставит на стул, стоящий чуть сбоку. Эта поза такая открытая, ему видно в зеркале, как член Чанбина исчезает между его ягодиц. В этот же самый момент в комнате за стеклом застывает с открытым ртом Феликс. Он тоже прекрасно видит, как Чанбин толкается внутрь Сынмина, как лишняя смазка течет по яйцам и скатывается вниз по бедрам. Он не может слышать, о чем они говорят, потому что сейчас в обоих залах выключены микрофоны и на запись, и на трансляцию. Но устроенного перфоманса достаточно, чтобы выбить Феликса из колеи и просто замереть, не зная, как реагировать и что делать. — Ты чего тут застрял, Енбок? — следом за Феликсом в зал входит Минхо и присвистывает, наблюдая развернувшуюся перед ними картину. За стеклом Сынмин тянет руку к собственному члену, но Чанбин что-то выдыхает ему на ухо, и он послушно возвращает ее на стекло. — Ты посмотри на него, — фыркает Минхо, — слушается как миленький, даже не пискнул. Он подходит к аппаратуре и включает записывающие микрофоны в другом зале. Помещение, где они стоят с Феликсом, наполняется стонами и влажными шлепками. — Блять, хен, зачем? — Феликс все так же таращится на парочку за стеклом и будто бы не может сдвинуться с места. — Ну ты тоже не сильно спешишь отсюда сбежать, — фыркает Минхо и подходит ближе к стеклу, — мне вот интересно, какого хуя Чанбин забыл в Сынмине. А Сынмин бьется лбом об зеркало, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать скулить и умолять. Чанбин двигается хорошо, заполняет его до конца, до гулких шлепков, но это слишком медленно. И он не разрешает себя трогать. — Бин, — умоляюще тянет Сынмин, — пожалуйста, либо ускорься, либо прикоснись уже ко мне. — Для человека, который считал это дерьмовой идеей, ты слишком много просишь, — Чанбин кусает его в плечо сквозь майку, и эта легкая вспышка боли приводит Сынмина в себя, но ненадолго. Он упирается в зеркало покрепче и начинает двигаться навстречу Чанбину, увеличивая интенсивность толчков. Чанбин громко стонет и ворчит что-то поощрительное. Он звонко шлепает Сынмина по заднице, а потом впивается пальцами в бока, начиная насаживать на свой член. Он задирает на Сынмине майку, толкает ближе, рукой двигает стул, так что он со звоном бьется о зеркало, и к нему же прижимает Сынмина, который мотает головой и воет от того, как холодная поверхность обжигает его прижимающийся к животу член. Создаваемое давление приятно, и о гладкую поверхность удобно тереться, но этого все еще недостаточно. — Бин, — шепчет он, гладя на свое отражение в зеркале, представляя вдруг, что за ними следят, и вздрагивает, покрываясь мурашками, — Бин… — Что? — Чанбин коротко дергает его за волосы, видимо, сам уже едва справляясь с необходимостью держать размеренный темп. Его член внутри ощущается таким твердым, что Сынмину кажется, что он скоро просто взорвется. — Если я не кончу прямо сейчас, то я пересмотрю наши с тобой отношения. Не в твою пользу. — Очень страшно. — Я не шучу. Мне кажется, что я сейчас заплачу. Сынмину и правда так кажется, его нутро сжимается и пульсирует, и он слишком остро чувствует Чанбина. Не только внутри, кожа в тех местах, где Чанбин касается его, будто горит, и Сынмину нужно, чтобы он касался еще и еще. Чанбин просовывает руку между ним и зеркалом, но не касается члена, а легко сжимает мошонку. Сынмин всхлипывает и опускает голову вниз — головка его члена почти бордовая от прилившей крови, из нее вытекает смазка, а от каждого толчка Чанбина член вздрагивает и прижимается к животу только сильнее. Чанбин продолжает его массировать, перекатывая яички в пальцах, а второй рукой гладя по низу живота. Сынмин знает, чего он хочет, это будет далеко не первый раз. Сынмин кончал с ним только от стимуляции простаты, кончал и не один раз, и Чанбин никогда не говорил вслух, но Сынмин и так знает — тому нравится вытворять с ним такое. Каждый раз после, Сынмин чувствует опустошение и становится ручным, позволяя гладить себя, целовать и трогать так, как хочется Чанбину. Не то чтобы в обычные дни Сынмин был для Чанбина недотрогой, просто они оба чувствуют эту разницу. Сынмин принадлежит Чанбину, и в такие моменты Чанбин максимально чувствует свою власть и упивается ею. Чанбин всегда хотел обладать им, он сделал все, чтобы это стало возможным. Сынмин закрывает глаза, облизывает пересохшие губы и тихо шепчет: — Сильнее. Чанбин не спорит и не язвит, он резко и быстро врывается в его тело, заполняя именно так, как надо. Сынмин сжимается сильнее, слегка виляя задом, ища нужное положение. Он чувствует проходящую по телу дрожь, чувствует будто бы горит в агонии несколько секунд, пока тело не сводит ярчайшим спазмом удовольствия. Сперма толчками выплескивается на зеркало и стекает вниз мутными потеками, и вот только тогда Чанбин касается его члена. Сынмин кричит и содрогается в конвульсиях, пока Чанбин ласкает его, преследуя собственный оргазм. Он почти слепнет и глохнет от взрывающих мозг ощущений, ему все еще чертовски приятно и сквозь удовольствие начинает проступать боль, от которой становится еще лучше, да так, что хочется взвыть. Он с трудом осознает, что Чанбин выходит из него, и на поясницу и задницу брызгает теплое семя. — Какого… неужели это было обязательно? — ворчит Сынмин, слушая тихие низкие довольные стоны. Сынмин, все еще поддерживаемый Чанбином, осторожно ставит ногу на пол, а потом сползает вниз и падает на колени. Перед его взором собственная сперма, Сынмин дрожит от все еще чувствующихся сокращений мышц, и ему даже думать сложно, но он все равно фокусирует взгляд на отражении Чанбина, который отошел назад и ищет в их рюкзаках салфетки. Когда тот наконец разворачивается к нему, и они встречаются взглядами в отражении зеркала, Сынмин, все еще сидя на коленях, складывает руки перед собой, наклоняется к зеркалу и слизывает свое семя широким влажным мазком. Феликс за стеклом вскрикивает и наконец отмирает, и выметается вон из студии, но ничего не знающие о тайных свидетелях Чанбин и Сынмин продолжают переглядываться в зеркале. — Ты как пиздец, Сынмин-а, — выдыхает Чанбин, подходя и аккуратно вытирая Сынмину задницу и спину. — А кто в этом виноват? Я такой из-за тебя, — Сынмин лениво наблюдает, как Чанбин стирает оставшиеся следы их близости и с зеркала тоже, — и только для тебя. Чанбин хмыкает и идет к урне. Они молчат какое-то время, пока Чанбин возвращается, присаживается рядом с Сынмином и прикрывает его захваченным с дивана пледом, чтобы они могли просто посидеть и выдохнуть, пока не найдут силы, чтобы одеться. — Что случилось? — вдруг тихо спрашивает Сынмин. — О чем ты? — Чанбин поджимает губы и отворачивается, и Сынмин понимает, что попал в точку. — Ты накинулся на меня будто голодный зверь, хотя у нас было весьма бурное утро, а потом сильно загруженный день. Я замечаю это не в первый раз. — Слишком много страсти? — голос Чанбин бесцветен, и от этого почти больно. — Дело же не в ней. Мы могли доехать до общаги, или запереться в твоей студии, или вообще использовать одну из душевых. Но ты выбрал этот зал, в котором нас могли увидеть. Все участники дэнсрачи часто приезжают на ночные репетиции с личного расписания. И ты, и я это прекрасно знаем. Кому и что ты хотел доказать? — Ты слишком преувеличиваешь. — А ты делаешь так, что я чувствую себя каким-то неважным и глупым. Будто мои слова такая ерунда, а все, что я подмечаю — чушь. — Что? — Чанбин подпрыгивает на месте, — как ты вообще мог так подумать? Ты же знаешь, что я… — Знаю. Но ты сказал, что я преувеличиваю, хотя я и головой, и сердцем понимаю, что я прав. Или я все-таки глупый тревожный парень? Чанбин закусывает губу еще сильнее, болезненно морщится и тянет Сынмина к себе. — Иногда мне кажется, что я проигрываю. Чужой красоте, чужому таланту — такому, на который приятно смотреть, а не слушать. Что-то ужасное ворочается у меня в груди, и иногда я просто срываюсь — мне нужно знать, что ты и правда думаешь только обо мне, и секс в публичном месте, особенно в том, где нас может увидеть источник моих опасений, кажется лучшим способом заявить на тебя свои права. Сынмин кивает. Он догадывался и раньше, но до недавнего времени Чанбин мог себя контролировать, а теперь проблема достигла такого масштаба, что это стало невозможным. Но что послужило катализатором, Сынмин решительно не понимает. — Ты ревнуешь меня, я знаю. Но я ведь согласился быть с тобой. И, если помнишь, я сказал, что я хочу не просто веселого секса с огоньком, я хочу, чтобы это были настоящие отношения. И я ведь… Ты переживаешь о том, при каких обстоятельствах я это сказал? — Мы были пьяны, Сынмин. Тогда это было мое глупое пьяное признание в любви, — в словах Чанбина горечь, а Сынмин и правда не понимает, почему он об этом переживает. Почему сейчас, спустя столько времени. — Ну да, мы выпили, но слова, что я сказал были правдой. Что я согласен на отношения с тобой, что я хочу этого. И это было довольно давно. Неужели ты сомневаешься в моих чувствах? Я понимаю, что раньше да, но сейчас? Мы ведь и правда были вместе. Ты не веришь, что я люблю тебя? — Верю, — Чанбин целует его в висок и вжимается все сильнее, — я верю, просто… — Кто не дает тебе покоя? Хан, Феликс? С первым я и правда бываю близок, но и ты тоже, да любой из нас. Так что ты прекрасно знаешь, что если ты оказываешься застигнутым в обнимку с Хан Джисоном в какой-нибудь компрометирующей позе, то это вообще нихрена не значит, точнее значит только одно — У Хана опять где-то чешется и он лезет к окружающим с нежностями. А Ликс, он… мы друзья, Чанбин. Были раньше и будем всегда. Но мы никогда не переходили черту, я в этом довольно щепетилен, а Феликс никогда не перешагнет проведенную кем-то границу дозволенного. Для нас обоих наши отношения очень ценны, мы бы не стали заниматься глупостями просто так, чтобы потом жалеть и потерять тех, кого действительно любим. Что такого ты увидел, что теперь не можешь спокойно жить? Давай обсудим, Бин, я так хочу, чтобы ты был в порядке. Сынмин разворачивает его лицо к себе и целует так нежно, как, пожалуй, они никогда не целовались. Они оба — это бушующее пламя, и даже в самом начале, когда Чанбин боялся оступиться и спугнуть Сынмина, а сам Сынмин не совсем еще понимал, почему тянется к Чанбину и соглашается на происходящее, даже тогда они пылали так, что после их столкновений оставались разбитые светильники, смятые простыни и прокушенные губы. Но сейчас по-другому. Сейчас Чанбину не нужно бороться за Сынмина и что-то ему доказывать, а Сынмину не нужно часами сидеть над дневником, размышляя, что с ним происходит. И поэтому Сынмин целует все трепетнее, обнимая за плечи, гладя по щекам, прижимаясь к Чанбину доверчиво, урча в поцелуй и улыбаясь. — Я люблю тебя, Бин, я так сильно тебя люблю. Скажи мне, что чувствуешь то же самое, — Сынмин судорожно выдыхает и упирается лбом в лоб Чанбина. Ему нужно знать, что он любим прямо сейчас, потому что это ощущение взаимности оказалось самым настоящим наркотиком, и с каждым разом нужно все больше, и каждый раз оно требует подтверждения. — Минхо, — хрипло говорит Чанбин, слегка отстраняясь. Минхо, который зло фыркая, уже идет к двери, чтобы покинуть зал. Минхо, который застывает, разворачивается и подбегает к стеклу, впиваясь взглядом в лицо Сынмина и пытаясь найти там ответы. А Сынмин таращится на Чанбина с открытым ртом, а потом раздраженно ведет плечами: — Серьезно, Со Чанбин? Ты заставил меня светить голой жопой и рисковать нарваться на Хенджина, танцоров и даже менеджера в разгар наших утех из-за Минхо? Ты фанатских эдитов пересмотрел что ли? — Но вы же… — Существуем в разных реальностях. Боже, я уже думал, что ты мне за Чонина выговоришь, с которым я на выходные домой ездил, или опять же за того же Хана. Я-то думал, что Хенджин сдал нас тебе, когда мы ходили в сауну, напились и голые танцевали. Не спрашивай, клянусь, это был просто отдых и ничего больше, вообще, совсем. Ну может, он немного меня облапал, но это, блять, Хан, кого он не лапал вообще? — Сынмин хватает ртом воздух и возмущенно смотрит на обалдевшего Чанбина, — но Минхо? Серьезно? Не смеши меня, я запрещаю тебе ругаться со мной из-за него. Живо придумывай другую кандидатуру для ревности. — Хенджин, кстати, тоже… — Нет, — Сынмин возмущенно машет перед носом Чанбина рукой, но тот аккуратно хватает его и прижимает к себе. — И ты не восхищаешься их красотой, не любуешься пластикой их тел? И ты не получаешь удовольствие от ваших соревнований, у кого больше иголок? — Да, но причем тут любовь? — А за что ты тогда любишь меня? — А что, вышеперечисленное — это единственное, за что можно любить? Бин, ты меня просто без ножа режешь, — Сынмин злобно выдыхает, на секунду становясь похожим на недовольного дракончика, и начинает перечислять, — хорошо, ты красивый. — Но не как Минхо. Или Хенджин. — Конечно, нет, ты красивее. — Нет. — Да. — Нет! — Да, Бин, да, — Сынмин смотрит так искренне, что сердца болят сразу у двух людей, которые прямо сейчас за ним наблюдают, — я смотрю на тебя и думаю, что ты самый красивый из нас всех. Ну хочешь, я извинюсь за свои вкусы? А еще ты надежный, и ты готов дать помощь тем, кто нуждается в тебе. — Я не слишком хорош в поддержке. — Кто тебе такую ерунду сказал? Он просто идиот, — фыркает Сынмин, — когда мне было плохо в самом начале нашего пути, и я чувствовал одиночество, оторванный от привычной жизни и знакомых людей, я часто нуждался в том, чтобы кто-то просто был рядом и говорил мне, что все в порядке. И я шел к тебе, потому что ты никогда не прогонял, ты всегда говорил со мной, и с тобой я чувствовал себя нормальным. Ты по-настоящему понимаешь людей — даже когда мы творим какую-то дичь, пытаясь привлечь внимание, ты сразу понимаешь, в чем суть нашей проблемы, даже если мы не можем ее признать. Даже когда ты просто молча сидишь рядом и держишь меня за руку — мне становится легче. Будто мой разум успокаивается, и я наконец могу найти ответы сам. И как будто без тебя это было невозможно, но рядом с тобой я чувствую, что я справлюсь с любой проблемой. А еще ты веселый и шумный. — Это не плюс. — Офигеть какой плюс вообще-то! Где бы мы ни были, ты всегда смеешься, орешь или любым другим способом обозначаешь свое присутствие. Мне спокойно, когда я слышу тебя, даже если ты разговариваешь или смеешься не со мной. Я знаю, что ты где-то рядом и это успокаивает. А еще ты очень умный. Об этом не принято трещать на каждом углу и рассказывать об этом фанатам, потому что интеллект — это явно не главный козырь айдола, но ты же реально знаешь кучу вещей, с тобой всегда можно поговорить, что-то обсудить. Я ни разу не помню, чтобы мы молчали. У нас будто не иссякают темы для разговоров, и дни идут за днями, годы проходят, Чанбин, а я все еще иду к тебе, чтобы просто поболтать. Я реально скучаю по тебе, когда мы разъезжаемся по домам. — Ты поэтому однажды накинулся на меня после того, как мы почти месяц не виделись? — фыркает Чанбин. — Я думал, что если не трахну тебя, то взорвусь, мне нужен был ты во мне хоть как-нибудь. — Первый оральный секс в твоей жизни случился из-за того, что ты просто скучал? — Ты считаешь, что это звучит глупо, но на самом деле, это правда — я восхищаюсь тобой. Не только в глобальных вещах, написанных тобой песнях, твоем продюсерском таланте, твоей жизненной философии, но и мелочах типа нашей обычной глупой болтовни, твоей способности терпеть мое занудство, мое недовольство, мою зацикленность на чем-то. Я тебя вообще не раздражаю, и, поверь, это твое качество достойно восхищения. Никто так не умеет. И ты такой красивый, — Сынмин смотрит на него отчаянно, — весь ты. Ты совершенство. Когда ты улыбаешься, ты просто невероятен, когда ты обнимаешь меня, мне хочется раствориться в тебе, коснуться каждого сантиметра твоей кожи. Я подвисаю, когда смотрю на тебя, потому что ты мне очень сильно нравишься. Бин, ну что заставляет тебя думать, что это не так? И если дело в танцах, ну ты же охренительно двигаешься, тебе это не говорит только ленивый, ты же знаешь, что хорош в этом, ну что такое? — Я просто дурак, наверное, — неловко смеется Чанбин. — Не говори так, я не могу встречаться с дураком. Они смеются, чтобы через секунду оказаться в объятиях друг друга и завалиться на пол. Минхо с прищуром следит, как Чанбин тянет руку к валяющейся рядом с ними сумке Сынмина и вытаскивает оттуда открытую пачку презервативов. Несложно догадаться, что воодушевленные речи Сынмина возбуждают Чанбина. Минхо с горечью отключает записывающие микрофоны и покидает студию. Ему, как и Чанбину, порой тоже казалось, что Сынмин… Что ж, теперь он знает, что для него там ничего нет.

***