Пластилин

      Пальцы мастерицы (или их костяшки, кто знает, у Бэйли же глаза закрыты) проходят вдоль позвоночника, и, кажется, смещают весь позвоночный столб на несколько миллиметров влево. Бэйли изо всех сил старается расслабиться и не вжаться в массажный стол рёбрами ещё сильнее, когда по спине тяжом протягивается напряжённость. Она пришла размять мышцы, убрать неприятное чувство тяжести, а ощущение, будто те самые мышцы лишь сильнее сопротивляются телесному отдыху, защищая внутренние органы от возможного сплющивания.       Бэйли видела атлас по анатомии человека лишь раз, но тут же вспоминает все названия оказавшихся под руками массажистки мышц и на английском, и на латыни, как только те оказываются под пристальным вниманием. «Давай сходим, будем весело», — говорил Тарзан, вот только он из пластилина сделан, и его мять намного проще. И мяться ему тоже проще.       И вообще идея была до одури дурацкая, что эта, что та, по причине которой они так часто стали вместе проводить время.       Ёнсо и Учан на тот момент друг от друга шатались, как от прокажённых, уже неделю, и становилось понятно, что ни влоги, ни развлекательные программы снять нормально не выйдет. Энни, как старшая, с ними всё разговаривала и разговаривала о том, что посты и комментарии в соцсетях нужно игнорировать, что слухи их ни к чему не обязывают, что нетизены и не такую фигню пишут и будут писать, и стоит эту проблему решить хотя бы для самих себя. Даже предлагала за свой счёт им психолога, одного из лучших в Сеуле, но они отчего-то отказывались и сваливали всё на то, что им просто очень неловко от настолько агрессивного внимания, направленного на них, как на пару. Оставшаяся часть группы переглядывалась с большим скепсисом, однако больше позволительного не лезла: так, поддержка по максимуму, осторожные съёмки повседневных развлечений, всё как обычно. И, разумеется, злилась на катализатора слухов — ни стыда, ни совести, ни такта. Настолько злилась, что будто сердце изнутри чесаться началось. Тогда гениальная идея отвлечь внимание и пришла — мол, Энни своего парня на свет вытягивать не будет, а Тарзан и Бэйли со своей открытостью прямо образец идеального пейринга. Вот и стали то тут, то там парочкой ходить и на глаза людям попадаться. Все и начали верить, что «что-то происходит».       Настолько сильно начали верить, что стали выискивать даты на их коже.       Теперь же Бэйли прекрасно Учана и Ёнсо понимала — факт, что их сводят, не так беспокоит, как то, что их перестают друг от друга отделять. Под постами с Тарзаном вопросы о ней, под постами с Бэйли вопросы о нём, пусть и с исключительным восхищением. Идеальная романтичная пара. Тарзан помогал ей не упасть, когда стилисты выдавали не божески высокие и непривычные шпильки — все визжали о том, какой он джентльмен. Бэйли покупала по мелочи или готовила кексы в качестве перекуса — все кичились, какая она заботливая. Не то чтобы они были не правы, однако будто не могли это разглядеть раньше, без второго человека под боком.       Бэйли издаёт сдавленный стон, когда трапециевидная (а может и ромбовидная, пойди разбери, какая из них больше напряжена постоянно) мышца попадает под пальцы массажистки, и та останавливается, спрашивая, всё ли в порядке. Бэйли вежливо отвечает, что да, просто очень приятно, и про себя думает: «убью гада, как возможность подвернётся».       Тарзан — как пластилин. Его преподаватели убедились, что и в теле, и в поведении: настолько этот парень умеет подстраиваться и мягко перетягивать на свою сторону настроение, что Бэйли каждый раз диву даётся. И как подруга, и как хореограф. Наверное, как хореограф даже больше.       Тарзан — как пластилин, только успевай лепить. Любое движение, любой безумный трюк ему по душе, лишь бы танцевать можно было и на сцене всех удивлять, лишь бы её хореографией питаться. Он как-то сказал, мол, после твоих постановок остальные кажутся скучными. И хоть сотни раз такое услышать от зрителей — ни один из них не поймёт кайфа от самого танца, от того, что твоё видение воплотилось один в один. А он поймёт. Станцует именно так, как это в голове видится. Даже лучше местами, привнося свой стиль в движения.       Запоминающуюся хореографию трудно сделать, однако стиль, неизбежно прослеживающийся в постановке, — просто. Ещё проще, когда никто не говорит, будто движения может станцевать только Бейли. Ещё есть Тарзан. И наслаждение двух танцоров, одна из которых наконец-то может развернуться в полную мощность своих творческих способностей, а второй — станцевать нереальное, интересное, необычное, никем не виданное раннее. Станцевать так, чтобы глаза никто не мог оторвать. Даже они сами друг от друга.       Бэйли вдавливает подбородок и лоб в подставку для головы и сжимает губы, когда костяшки массажистки проходят по лопаточным мышцам. Ощущение, что волокна сейчас разойдутся и лопнут, усиливается, и Бэйли старается дышать ровно. Твердит себе: «расслабься, расслабься, расслабься», а мышцы невербально в ответ: «нам сейчас кость сломают, какой «расслабься»?» Возможно, в этом и суть массажа — раздавить всё напряжение силой, чтобы потом тело пошевелиться не могло всю ночь, улетев в невесомость. Возможно, потом и будет хорошо, но в моменте, пока мнут — достаточно неприятно. А это же, господи боже, только начало полутора часов пыток.       Так вот, Тарзан — пластилин. И, если вспомнить обычное от него ощущение, то получается как раз в обратную от массажа: в моменте чувствуешь себя захватывающе и приятно, что можно руками лепить что-то новое, что-то создать для этого мира, пусть и маленькое, зато такое своё, а затем, насмотревшись, замечаешь, что руки все изгвазданы, и отмывать их придётся долго.       С ним ставить танцы и танцевать интересно, почти эфемерно из-за возникающей гармонии, но вот замечать, что его привычки и поведение медленно кочуют к ней — нет. Бэйли столько лет высекала свою индивидуальность, как из мрамора, только чтобы её начал стирать другой человек? Да ещё тот, кто сам таким же материалом никогда не был? Ужасно.       А приходится с ним ещё больше времени проводить, раз уж вето на их идею даже продюсер не наложил. Только брови поднял и удивился, что они вообще ему об этом сообщают, взрослые люди же. Главное, чтобы имидж группы не портили и сами не пострадали.       А потом!       Потом самое забавное. Смотрели фильм «Одно целое»? Нет? Зря. А может и не зря. Бэйли с Ёнсо как-то включили вечером, когда было свободное время, а Энни проводила время с семьёй — включили и оторваться не смогли, и плевать, что младшая просидела с подушкой в обнимку, которую легко быстро поднять перед глазами, загородив экран. Бэйли же не могла оторваться, не смотря на происходящее. Потому что вот так она себя чувствовала иногда — что она слепилась с человеком, и с каждым прикосновением всё больше в нём тонула. И как же хорошо, что хоть в одном фильме это показали, как что-то страшное, пусть и с концовкой, намекающей на обратное.       Тарзан с Бэйли друг к другу прилепились по собственной воле, но по содействию фандома так и не разлепились обратно, став в глазах публики вечным дуэтом без права на индивидуальность в отрыве от своей половинки. Мерзко.       И мерзко оттого, что мерзко — при других обстоятельствах Бэйли бы вряд ли себя так чувствовала.       Ловкие пальцы массажистки перемещаются на шею, и будто выдавливают из Бэйли некрупные слёзы — то ли от очередного неприятного ощущения, то ли от нахлынувших чувств, тех самых, что одной стороной монеты являются.       Тарзан весёлый, оптимистичный, галантный, поддерживающий во всех смыслах, и вместе с тем — прилипчивый, громкий, требующий всего внимания и всего света прожекторов. Не выносит, когда смотрят не на него, и вместе с тем дарит каждый раз полное своё внимание. Полное, безоговорочное, и взгляд его сам похож на свет прожектора, заставляющий всех обращать внимание на того, на кого он хочет, когда сам в тень желает спрятаться.       И взгляд не отвести, и глазам больно — вот, кто такой Тарзан.       Массажистка мягко просит перевернуться, когда заканчивает мять ноги. Бэйли, кажется, засыпает, поскольку мыслей возникает ровно ноль с тех пор, как ей промассировали заднюю поверхность шеи. Непривычно. Бэйли проваливается в сон — её сознание может лишь либо думать, либо спать, и размышления в голову уже не лезут.       — Всё, можете подниматься, — прорезает услужливый мелодичный голос комнату, и Бэйли еле разлепляет глаза. Двенадцать ночи уже должно быть, самое время готовиться ко сну, и хочется заснуть прямо под полотенцем на нагретом столе. Только — жаль, жаль, — её пластилиновый человечек, полный жизни и энергии в любой момент времени, наверняка уже ждёт в комнате отдыха. Бэйли поднимается, потягивается, будто не имитацией этого же последние полтора часа массажистка занималась, и надевает бельё.       Несколько секунд телу требуется, чтобы вернуться к жизни, а мышцам — вспомнить состояние мрамора, и можно накидывать халат и выходить. Открыть дверь, повернуть, пройти по подсвеченному фиолетовым коридору и направиться к комнате отдыха, пока вещи, в которых они сюда пришли, переносят поближе, не нарушая минуты послемассажного покоя. Вздохнув, Бэйли выглядывает из-за угла.       Тарзан уже, разумеется, там. Тоже в большом халате, с белой махровой повязкой в руках, которую изо всех ушедших на массаже сил старается скрутить в кроличьи уши. Так напряжённо глядит на будущую поделку, недовольно морщит нос, а Бэйли всё стоит и смотрит, стоит и смотрит, опершись о дверной косяк — мышцы при первом же удобном случае превращаются обратно в разваренные макароны, так что не выходит не. Комнату даже разглядеть не может: поле зрения занимает Тарзан, будто отделённый зернистым блюром от окружения, и куски всех-всех прерванных интервью и нарушенных композиций видео. Она чуть склоняет голову и думает, как такой характер — всё же характер, не только показное поведение перед камерой — уживается с такой внешностью. Хотя хорошо, что его внешность обманчива — у них это, к слову, общее. В один момент они могут сражать наповал взглядом, в другой — теребить за ушами собачек разных пород, наперебой умиляясь им. Она вспоминает эти моменты, и волна чувств качается. Зрение проясняется, и Тарзан перестаёт быть центром внимания. Вернее, становится всего лишь человеком во всего лишь комнате, как для кота становится частью привычного интерьера долго не двигающийся предмет.       А воспоминания качаются в сторону просмотра фильмов под пледом, приготовлении попкорна в микроволновке и пустого зала на двоих, в который даже Джунхи не заходит, зная, что в нём творится магия и без его ассистирования. Она невольно улыбается, когда Тарзан, наконец, её заметив, широко улыбается и жестом показывает на недоделанные уши, мол, смотри, какой материал негнущийся.       А затем, словно свалившаяся с жёрдочки птица, Бэйли в панике начинает себя обыскивать на видимых участках, хлопает по карманам, чтобы проверить косвенные признаки — жжение, покалывание при прикосновении, высокую температуру кожи.       — Потеряла чего? — беспокоится Тарзан и встаёт, как обычно готовый помочь.       — Нет, — отрезает Бэйли. Затем мягче добавляет: — Нет, здесь оно.       Вернее, ровно наоборот: в это раз цифры её кожу не испортили, если верить собственным ощущениям.       — Хорошо, — Тарзан накидывает на волосы несчастное полотенце, прячет руки в карманы и покачивается с пяток на носки. — Пойдём или остынем чуть-чуть?       — Остынем, иначе тебе меня нести придётся, — устало жалуется Бэйли, и получает ответ, который ждёт:       — Я не против, если что, — и озорную ухмылку. И думает: «как этот засранец так хорошо претворяется?» И плюхается в кресло, растекается по нему переваренным рамёном. Тарзан садится в соседнее и молчит, закрыв глаза. Бэйли про себя считает, сколько он продержится. — Понравилось? — ему удаётся продержаться целых пятьдесят секунд, и Бэйли мысленно стукает его по голове, как крота из автоматов.       — Если встану раньше десяти без будильника — нет, — фыркает Бэйли и устраивается поудобнее в кресле. Оно не мягкое, но и не жёсткое, и при этом полностью создаёт впечатление идеального места для засыпания. Того самого, которое случайно находишь после долгого дня работы, и тут же понимаешь, что оно создано чётко под позу, в которой ты приземлился. Растечься при всём желании не получилось бы, зато влиться в него, как в податливую глину — вполне.       — Это в первый раз так, потом учишься воспринимать легче, — делится мудростью Тарзан.       — Если ещё раз пойду, — возражает Бэйли.       — Почему нет?       — Расписание у нас не очень свободное. Удивительно, как мы на этот-то сеанс время нашли.       — Если захочется, ещё найдём.       — Пока Энни вся в учёбе, сильно проще будет.       Бэйли закрывает глаза и отсчитывает про себя: раз, два, три. Тарзан не высиживает спокойно больше, хотя и не болтает — тыкается виском в плечо, как кот, благо, что расстояние позволяет при этом не свалиться с кресла, и снова выпрямляется. Бэйли открывает глаза, пару секунд смотрит ему в лицо. Для открытого человека его невероятно трудно прочитать, особенно когда он улыбается так широко и счастливо каждый раз, когда находится около других людей. Можно, наверное, и правда так сильно радоваться любому встречному, однако это тайна экстравертов, Бэйли не ясная. Она ёрзает, чтобы подвинуть кресло ещё ближе, чуть съезжает вниз и со вздохом кладёт голову на подставленное плечо. Да, шее явно так проще. Только руки уложить не выходит: то плечо тянет, то грудная клетка вваливается, то поясницу перекручивает в неправильное положение.       Решается всё просто: Тарзан чуть отстраняется, Бэйли просовывает ладонь ему под локоть и захватывает руку парня в своё владение. Лежать так ещё удобнее, чем прежде, и теплее. И мягче. Как на подушке, когда под телом — жёсткий матрас. Бэйли хочет одновременно поблагодарить вербально и вместе с тем подскочить, зажать его (или своё) лицо между ладонями до выражения рыбки и прошипеть: «не делай так, не продолжай нас смешивать в одного Франкенштейна».       Но он, разумеется, лишь ответит: «Франкенштейном звали не монстра, а его создателя».       Несколько секунд-минут-часов по ощущениям они полусидят, привалившись друг о друга, и то самое слияние, о котором Бэйли думала во время массажа, как о чём-то плохом, перестаёт бить невидимой молнией по внутренностям. Оно медленно становится самым естественным состоянием. Тишина, которая царит в комнате отдыха, пока гости не разговаривают, лишь усиливает ощущение, а еле заметный запах макадамии навевает мысли о собственной коже, которую покрыли ароматическим маслом в процессе массажа. И о том, что махровый халат — это, конечно, хорошо, но сердце сквозь него не почувствуешь, не услышишь шум проносящегося сквозь лёгкие воздуха. Подобие уюта в подобии уединения. И тем не менее, отцепляться не хочется так же, как в коридоре в отеле после продуктивного совместного дня: кажется, настолько друг к другу прирастают, что и в одной комнате можно засесть, продолжая сыпать бессмысленными словами — лишь бы не расходиться, лишь бы не видеть камеры, на которые ещё предстоит снимать влог, и лишь бы не ощущать холодную матовость запачканных пластилином рук.       Лишь бы не вспоминать, почему Бэйли-скульптор так часто возится с пластилином-Тарзаном, и что за эту его попытку принести всего себя к её ногам его лишь сильнее стукнуть хочется. До дрожи в сжатых кулаках. Глупый, глупый Ли Чэвон готов раствориться в недавно встреченной девушке, готов свой талант отдать лишь ей, когда впереди столько лет тренировок и достижений, к которым Бэйли не должна иметь отношение. Так глупо — делать себя звездой и затем, словно в плохом клипе, сделанном искусственным интеллектом, обтечь существом совершенно иного вида и превратиться в очередной слоп в глазах окружающих. Тарзан, однако, будто не против. Бэйли от этого лишь бросает в праведный гнев и желание оборвать с ним все нерабочие контакты, ибо нет ничего для танцора ужаснее, чем быть затмлённым. Не должно быть.       Шелестящий голос хостес сообщает им, что осталось десять минут до закрытия, и Бэйли будто просыпается. Ни одной мысли не запомнила, пока находилась в полудрёме. Вернее, помнит, пока из неё окончательно не выходит накативший сон из-за обилия телодвижений в попытке развязать образовавшийся клубок рук.       — Пошли, — запоздало бросает Бэйли и поднимается, опираясь о кресло. Тарзан пружинисто поднимается на ноги, и они переходят в следующую комнату, поближе к выходу, с раздевалками.       Вот снова — всё хорошо, и спокойно, и никаких проблем не существует, а стоит другому человеку рядом появится, так тут же хочется стряхнуть полученное ощущение и без необходимости не соприкасаться.       Тарзан болтает, и болтает, и болтает о новостях мира музыки, будто Бэйли о них не в курсе, пока они переодеваются в «оставленные хёнами в старом здании» шмотки (цитата тоже его). Бэйли раздражается и не раздражается одновременно, размышляя, а не взять ли ей телефон психолога Энни, чтобы разобраться, нормально ли это, когда думаешь о человеке по-одному, а потом будто щёлкает, и ты меняешь своё отношение в секунду. Биполярное расстройство? Избегающий тип привязанности? Просто шиза?       Не вспоминаешь о мире за дверью — всё хорошо. Вспоминаешь — хочется отодрать, словно въевшейся в кожу воск. Бэйли оборачивается, чтобы сказать что-то, но забывает, и возвращается к сапогам и кофте. И пока не придаёт значение размашистой дате, которая тянется у Тарзана вдоль лопатки.       Пока — потому что мозг не выделяет энергию на осмысление увиденного.       Бэйли, расслабленная донельзя, своим импульсам не до конца уже хозяйка, поэтому когда оказывается, что на улице нет никого (кто мог бы на следующее утро вспомнить о встрече с ними), она не осторожничает и снова держится за локоть Тарзана. Они идут, чуть покачиваясь из стороны в сторону в такт шагам, в полном синхроне, и Тарзан что-то напевает под нос. Общежитие недалеко от салона, или салон — от общежития, неважно, главное, что добраться до кровати и переместиться в следующий день можно быстро. Только Бэйли не хочет этого. Она уговаривает прогуляться кругами вокруг зданий, прошмыгнуть мимо круглосуточных магазинов и просто, как два обычных человека, за ручку покружить в классическом парном танце. Умиротворённо, словно корабль в море при слабом ветре.       И чуть волнительно, когда на тыльной стороне кисти во время импровизированного вальса остаётся тёплый след поцелуя. Просто потому что после массажа она сама временно пластилином стала, и привычная плотность мрамора всё никак не возвращается. Как и чувство, что пора отшкрябывать от рук остатки мягкого материала, из которого Тарзан полностью состоит.       Как и понимание, что жжение на коже — ощущение, её не раз преследовавшее эти полгода. Просто потому что легко каждый раз его скидывать на покалывание от касаний, которых было за это время бесчисленное множество: от подтруниваний до танцевальных движений, от объятий до сжатой руки, этой мимолётной безмолвной поддержки, от безобидных поцелуев в лоб до совсем невесомых прикосновений к спине, от которых мурашки по коже шли. Просто потому что одна дата — это нормально, у всех единственный момент влюблённости наступает, а когда почти вся кожа под одеждой исписана разным временем, потому что любовь сменяется неприязнью — это непривычно, и в жизни не докажешь, что это не ты такая влюбчивая, а это соулмейт твой находит всё новые способы пробиться к сердцу и доказать, что судьба их не просто так друг к другу прибила.       И потому что точно не хотелось, чтобы фанаты думали, будто Бэйли влюбилась только после дебюта. Не хотелось, чтобы другие за неё решали, какая дата более важная, не хотелось становится пластилином в чужих руках.       Не хотелось, чтобы кто-то прознал, что Тарзан — не чужой.