На двоих

День выдался тяжелым. Хадсон усмехается этой мысли, понимая, что тяжелым выдался не только день. Месяц. Два. Больше? С недавних пор его жизнь превратилась в череду испытаний, сильно изменившись после выхода сериала. Долгий процесс съемок, в который абсолютно каждый из съемочной группы, и даже, просто причастные в мелочах, вроде доставки еды на площадку, чтобы актеры и команда не умерли с голоду, вложили всю душу и силы, воздался небывалым успехом. Никто и не подозревал что «Жаркое соперничество» окажется буквально самым обсуждаемым проектом, что появится столько фанатов и брендов, желающих работать с актерами. Коннор и Хадсон буквально разрывались между фотосессиями, интервью и всевозможными съемками. Времени ни на что другое просто не оставалось. Глупо было бы не воспользоваться возможностью засветиться, стать амбассадорами модных домов и получить настоящую известность. Поэтому, не упустивший ни одной возможности Хадсон, сейчас сидел на краю большой двуспальной кровати, в очередной безликой пятизвездочной гостинице, устало ссутулив плечи и смотрел в одну точку. Гребаные же ресурсы человеческого организма не были бесконечными. От него не много требовалось — достаточно спать, нормально питаться и не пропускать тренировки. Но, к сожалению, вышеперечисленное не являлось гарантией безупречного самочувствия. Хадсон не представлял, сколько еще выдержит в таком ударном режиме. Ни в какой вселенной он бы от этого не отказался, но как же он зверски устал. Услышав, как поворачивается в двери ключ, Хадсон улыбнулся. Нужно было собраться, он не для того приехал, чтобы распустить сопли. Это он должен быть поддержкой для Коннора сейчас, а не наоборот. Коннор прошмыгнул в номер, сразу прикрыв за собой дверь. Они так давно не были наедине, только вдвоем, что навскидку даже не вспоминалось, когда это в последний раз было. — Привет, — чуть смущенно улыбнулся Коннор, прислонившись к двери. Его опущенные плечи и усталый, чуть потухший взгляд, говорили о многом, но Хадсон все еще малодушно радовался, что с ним, Конни по-прежнему мог расслабиться и быть собой. Показать уязвимые стороны и не бояться увидеть в чужих глазах то, что испытывал сам. — Иди сюда, — позвал Хадсон, похлопав по покрывалу рядом с собой. Коннор тут же послушался. Кровать прогнулась под его весом, что вызвало приятный трепет где-то за грудиной, всколыхнуло знакомое, светлое чувство неодиночества. Не того, когда ты окружен десятками людей, заинтересованно болтающих о кино, съемках, или просящими автограф. Не того, что испытываешь сидя за большим столом и наслаждаясь приятной светской беседой, шутишь и тянешь алкоголь, чтобы все происходящее стало хоть немного выносимее. Это было особенное чувство, которое Хадсон испытывал только рядом с одним человеком — тотальный, мягкий покой. Тишина, что не давит. Прикосновения, кончиками пальцев по дрогнувшему запястью, губами к теплому плечу, носом по гладковыбритой щеке. — Я так сильно скучал, — прошептал Коннор уткнувшись в плечо замершего Хадсона, которому пришлось на секунду зажмуриться, сглотнув пересохшим горлом вязкую слюну. Он вслепую нашел чужую руку, сжал, тут же чувствуя ответное движение — их маленький, тайный жест, означающий «я рядом, все хорошо». — Я тоже Конни, — ответ дался не сразу, разум нещадно сдавался на волю чувствам. — Я так давно… Слова утонули в задушенном вдохе, когда губы соприкоснулись. Когда пальцы зарылись в волосы, слегка сжимая. Когда потребность быть ближе пересилила все остальное, отошедшее сейчас на второй план. На десятый, сотый, тысячный. К черту все, господи. К черту встречи, съемки и интервью, пока Коннор так сладко целуется, пока он так пылко отвечает, утягивая за собой, не давая лишний раз вдохнуть, настолько изголодавшийся по близости, что не было сил держаться дальше. Ни одной гребаной секунды. Хадсон зацеловывал его мягкие, отзывчивые губы, успокаивающе поглаживал дрожащую спину и плечи. Стащил, наконец, с него эту безумно дорогую рубашку известного бренда, который Хадсон не вспомнит сейчас даже под дулом пистолета. Толкнул в плечо, заставляя упасть на спину и тут же ложась сверху, накрывая собой. — Хадди, — прошептал Коннор взволнованно. — Я без тебя с ума схожу. Если бы еще немного, если бы у тебя не получилось приехать, я… Не дав ему договорить, Хадсон снова поцеловал, не в силах слушать дальше. Он знал, чувствовал, по коротким сообщениям и звонкам, что Коннор держится едва-едва, да и сам держался на чистом упрямстве и сигаретах. Алкоголе — когда становилось совсем невыносимо без Коннора. Они привыкли быть вместе, работать, жить, общаться. Быть друг для друга всем. И сейчас Хадсон чувствовал, что в его сознании что-то сильно поменялось. В отношении к индустрии, к его собственной мечте стать известным актером. Все меркло по сравнению с тем, как сильно ему хочется делать любимого человека счастливым. И самому рядом с ним чувствовать настоящий вкус жизни, счастья и любви. А все остальное — декорации, не настоящие, лицемерные, потребительские вещи. Коннор выгибался навстречу рассыпавшимся по его плечам и груди поцелуям. Хадсону так сильно хотелось утопить его в нежности, заставить хоть на миг забыть обо всем, показать, что он все еще рядом, что не смотря ни на что, между ними все по-прежнему — сильно, пылко и взаимно. — Повернись, — скомандовал Хадсон, не узнавая сейчас собственный голос. Он сделал, наконец, то, чего хотел уже бесконечно долго — поцеловал каждую родинку, которыми была буквально усыпана спина Коннора. Медленно, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого касания. Хадсон еще помнит, как ему, такому чувствительному тяжело давались постельные сцены, о чем, разумеется, никто кроме Хадсона не знал. Ему даже посчастливилось разок подрочить Коннору прямо в гримерной. Это было быстро, грязно и на сухую, но то, как тот кончил буквально от нескольких движений, заставило Хадсона усомниться в своей стойкости и после, выкурить две сигареты разом. Умоляя день идти быстрее, чтобы они с Коннором могли оказаться наедине, без кучи народу в непосредственной близости. Вспомнив об их небольшом инциденте, Хадсон почувствовал, что возбуждение грозит вот-вот перелиться через край. Что он не настолько терпелив, как думал. Что Коннор, своими несдержанными вздохами и учащенным, тяжелым дыханием, заставляет его едва не скулить от нетерпения. Он целует родинки на правой ягодице, оглаживая левую ладонью. Спускается ниже, на бедра, постепенно добираясь до икр, раздевая Коннора полностью и помогая тому снова перевернуться на спину. — Ты меня убиваешь, — шепчет Коннор, глядя на него потемневшими, жадными глазами. — Это я-то, — находит в себе силы усмехнуться Хадсон. Опустив взгляд, он видит, что возбужденный член Коннора прижимается к его животу, подрагивая в такт сердцебиению. Хадсон опускается ниже, втягивая крупную, покрасневшую от прилива крови головку в рот и нежно посасывая. Коннор под ним дрожит, вцепившись в покрывало, еле слышно шепчет что-то невнятное. Хадсон просто не слышит его, за сумасшедшим биением пульса в собственных висках. Он лижет член по всей длине, ласкает поджавшиеся яички другой рукой, пробует опуститься ртом на крупный ствол, но едва берет до половины. Хадсон не мастер делать минет, но он старается. И по тому, как часто дышит и дрожит Коннор, понимает, что выходит, не слишком паршиво. Еще немного и Хадсон чувствует, как его тянут за волосы, отстраняя. Бросает непонимающий взгляд, встречаясь с чужим и разъебываясь о неприкрытую нежность и обожание, с которым сейчас смотрит на него Коннор. Потому что они одни и ему можно так смотреть. — Пожалуйста, — просит он. — Как ты хочешь? — Хадсон снова ложится на него, целует чувствительную шею, гладит плечи и живот. Берет оба члена в ладонь, медленно двигая полурасслабленным кулаком. Стонет, тихо-тихо, в усыпанное родинками плечо, понимая, что сам уже готов умолять, лишь бы ему позволили сделать хоть что-то, как угодно. Только бы не переставать чувствовать Коннора, его тело и обнаженную душу. — Хочу тебя трахнуть, — шепчет Коннор толкаясь бедрами на встречу ласкающей руке. От его слов по загривку бегут мурашки, Хадсон чувствует, что сам хочет того же самого. Почувствовать его в себе, чтобы Коннор не церемонился, оставляя следы — память об этой ночи, хотя бы на несколько дней. Но такой роскоши они себе позволить не могут. Почти еженедельные фотосессии, вездесущие папарацци. Это только добавит им обоим проблем, и если Хадсону было кристаллически похрен, то Коннор однозначно будет париться, поэтому из воспоминаний у Хадсона останется только его парфюм на собственной одежде и саднящая задница, что уже неплохо. — Да, детка, — говорит Хадсон меняясь с ним местами, позволяя себя раздеть. Чувствуя, как с треском разлетается его собственная, приростающая с каждым разом сильнее, маска. Он тихо стонет, когда Коннор сосет ему, подается бедрами навстречу нежному, жаркому рту, почти бесконтрольно. — Конни, — шепчет, не в силах больше терпеть. — Хватит. Меня не нужно разогревать. Коннор отстраняется, потянувшись к прикроватной тумбочке за смазкой — Хадсон не изменяет привычкам, в их встречи она всегда там. — Нужно, милый, — шепчет Коннор в его приоткрывшиеся в беззвучном стоне губы, когда проталкивает в его задницу сразу два смазанных пальца. Он не нежничает, но и не спешит, давая расслабиться и привыкнуть. Хадсон знает его, знает, что Коннор будет делать это, пока он не будет подготовлен достаточно и никакие уговоры на него не повлияют. Он всегда так чуток и терпелив, его Конни. Хадсон не понимает, что с ним сегодня такое, то ли усталость, то ли долгое отсутствие секса, то ли все сразу. Но он долго не может нормально расслабиться. Коннор пытается добавить еще палец, но, понимает, что еще рано, когда Хадсон тихо шипит. — Прости, — шепчет Коннор. — Прости. Сейчас. Он проталкивает пальцы глубже, массируя простату, опускается ртом на все равно стоящий колом член Хадсона, от чего тот выгибается и дрожит, переполняемый ощущениями. — Еще, — требует, задыхаясь. Коннор пробует снова, и на этот раз все идет как надо. Хадсон уже не чувствует, сколько в нем пальцев, его покачивает на волнах удовольствия, что то усиливаются, когда Коннор касается простаты, то отступают. И вот-вот, ощущения достигнут критической точки, о чем Хадсон и хочет сказать, но выходит как всегда, когда он теряет голову рядом с Коннором, что-то среднее между стоном и скулежом, переходящим в сдавленный всхлип, когда член пережимают у основания. Хадсон даже не понял, как близко был к оргазму, пока Коннор не задержал его на этой грани. — Конни, — Хадсон приподнимается на локтях, приглашающе разводит колени, в надежде, что Коннор, наконец, сжалится. Говорит, проникновенно глядя в голубые глаза, видя, как каждое его слово попадает точно в цель. — Я хочу чтобы ты трахнул меня немедленно. Если ты этого не сделаешь, я свяжу тебя и сам трахну себя твоим замечательным членом. Такого мы еще не делали, да? Торжествующий смешок переходит в стон, когда пальцы выскальзывают из разработанной задницы, а Коннор накрывает своим телом. Горячим как самое пекло. Дрожащим от желания. Хадсон чувствует, как крупная головка проталкивается внутрь, как медленно-медленно, Коннор, наконец, заполняет его собой. Смотрит вниз, на свой текущий член, на напряженный, идеальный пресс Коннора. Поднимая глаза, встречается с ним взглядом. Коннор смотрит только на него, чутко следит за реакцией, хотя, судя по тяжелому дыханию, сам находится на грани. Хадсон просто тонет в его полных обожания и горячей нежности глазах. Он разрешает себе все это — быть целиком во власти Коннора, подставляться ему, доверять всего себя. Быть нуждающимся в нем. В его небесно-голубых глазах, в его дыхании, в его стонах, его члене, его сердце. Хадсон эгоистичен. Он хочет все и только для себя. — Блядь, Коннор, — стонет он, чувствуя первый, сильный толчок. И уже не может заткнуться. — Только не останавливайся. Не останавливайся. Не… Слова снова срываются в стон, когда Коннор, забывшись, прикусывает шею. Но Хадсону похрен на последствия, сейчас он сосредоточен на моменте, на ощущении вбивающегося в его задницу, идеально попадающего по простате члена. На тихих стонах Коннора, на его голосе, его запахе. Когда они вместе, это не похоже ни на что другое. Ощущения достигают своего пика до обидного быстро. Хадсон даже не прикасается к себе, его член, плотно зажатый между их животами начинает извергаться тугими струйками, его тело, на вершине блаженства, его душа на вершине счастья. Хадсон чувствует, как дрожит Коннор, какими неритмичными становятся его толчки, зажимается намеренно, срываясь на слабый скулеж от бьющей по всем нервным окончаниям гиперстимуляции. Слышит, как стонет ему в шею Коннор, кончая глубоко внутрь, двигаясь, пока оргазм не отпускает его. После они долго лежат в тишине, наслаждаясь близостью друг-друга, редким моментом покоя и тишины. Словно за пределами этого номера не существует ничего, словно все эти съемки, известность и бренды им просто приснились. И они могут вот так просто выйти утром на улицу, позавтракать в ближайшем кафе, прогуляться, без сопровождения охраны, без тонны сплетен и обсуждений в интернете. Без фотографий каждого их шага. Хадсон все равно счастлив. В целом, и, особенно, сейчас, Когда Коннор так уютно устроился у него на груди. Его волосы пахнут лаком, его рука нежно поглаживает запястье Хадсона. — Завтра я уезжаю, — говорит Коннор тихо. Они оба это знают, они оба к этому не готовы. Снова расстаться на неизвестно сколько времени, довольствуясь лишь перепиской и редкими видеозвонками. Хадсон помнит, как Коннор вырубился однажды а он, долго смотрел на него спящего, пока не уснул сам. — Я приеду, как только появится возможность, — отвечает он надеясь, что это обещание поможет им обоим продержаться до следующей встречи. — Я люблю тебя, — шепчет Коннор, и из его уст это звучит как-то, за что Хадсон будет готов пожертвовать жизнью. Он так счастлив, любить и быть любимым самым лучшим мужчиной во всей вселенной. Ему несказанно повезло его встретить. Быть с ним, познавая все части его прекрасной личности. Раскрываться рядом с ним самому, расти рядом с ним и благодаря ему. Учиться у него — быть лучше, чувствовать, жить, дышать на полную. — Я тоже тебя люблю. Хадсон сжимает его в своих объятиях, до тех пор, пока рассвет не окрасит небо в огненно-красный. Пока он не покинет рано утром теплую постель, и, одевшись, не уйдет, унося на себе запах его парфюма и спрятанные под рубашкой следы его помешательства, делимого этой ночью на двоих.