not cute anymore

Любовь Юнхо похожа на обезьянью лапу. Вот что думает Минги, полулежа в темноте на кровати в своем номере. В висках у него мерно пульсирует от раздражения, ткань пижамы кажется слишком колкой, а Минги все никак не может понять: почему если у них все стало так просто и легко с Юнхо в последние месяцы, с ним самим снова начинают происходить эти приступы злости, от которых Минги иногда почти не может дышать. Или это не злость. Вообще, Минги злиться не умеет - он слишком добрый. Мама говорила с детства, что Минги их с папой ангел. Это уже потом от Юнхо Минги узнает, что ангелы бывают другими. Настоящие ангелы больше похожи на чудовищ, чем на тех прекрасных воздушных созданий, что взирали на маленького Минги с страниц тетушкиной Библии. Поэтому Минги разрешает маме и дальше называть его своим ангелом, потому что очень ее любит и не хочет расстраиват - это делает ее счастливее, а сам дает себе твердый зарок не быть ангелом, а быть человеком. Поэтому то, что он испытывает сейчас и эти дни, уж точно злость. На Юнхо. Если ангелы несут опаляющее возмездие, то демоны полны ожесточенной злобы. Оставаться человеком во всем этом не просто. К счастью, Минги ненавидит истории про демонов и одержимых, поэтому отождествлять с ними себя никогда и не пытался. Демоны не несут в этот мир ничего, кроме ужаса и боли. Те, кого изгоняют шаманы, чаще всего души, забывшие дорогу в царство смерти, где им и положено находиться до своего дальнейшего перерождения, а не демонические сущности. Призраки несчастны по своей природе и их злость порождена болью и отчаянием. Минги не призрак. Хотя бы потому, что все еще жив. Демоны, которых показывают в фильмах, совсем не такие. И Минги ненавидит их за бессмысленную жестокость, которую так любят смаковать на экране. В аниме, которое Минги смотрит, такое бывает и в манге тоже, но чаще всего все ужасы, смерти и страдания, через которые проходят герои, имеют какой-то смысл. Когда же очередное демоническое существо потрошит очередного человека, к которому Минги даже не успевает привыкнуть, потому что они смотрят фильм на час с небольшим, а не сезон на двадцать серий, он приходит к выводу, что насилие без всякого смысла не просто не для него, а вообще мерзко по своей сути. Хорошо, что хен его не высмеивает, когда Минги пытается уже на следующий день после занятия объяснить ему, что имеет в виду. Если бы рядом был бы Юнхо, то ему было бы чуть проще: иногда Юнхо пояснял другим, что Минги на самом деле думает, но Юнхо сейчас рядом с ним нет. Юнхо на другом конце города в своей школе, сдает тестирование, поэтому Минги кое-как справляется с разъяснениями сам. Хен кивает головой, а на следующий день приносит ему сборник рассказов. Здесь, говорит он, все как ты любишь. Со смыслом. Минги терпеливо дочитывает каждый новый рассказ до середины, прежде чем перейти к следующему, потому что уже на рассказе про колодец и маятник, он понимает, что ужасы, даже так тщательно написанные, все же не его жанр литературы. Но сейчас, лежа в своем номере, он вспоминает про обезьянью лапу. И удивительно, что кажется этим для него становится любовь к Юнхо. Когда Минги загадал, чтобы они наконец смогли найти общий язык еще во время своего хиатуса, он не думал, что все придет в эту точку. Юнхо его любит. Минги любит его также сильно, поэтому отпускает каждый раз на все четыре стороны. Раньше он всегда сомневался в категории любви к себе от Юнхо, сейчас уже нет. Раньше Минги не чувствовал себя настолько погано, когда ему приходилось делить Юнхо с кем-то еще. Сейчас, посмотрев последние два поста с его фотографиями из Милана, Минги пытается понять почему он чувствует себя так, словно вся его кровь вот-вот выкипит из его же вен. Раньше он никогда такого не испытывал.Раньше Минги испытывал смирение и немного восторженной гордости за то, что остальные, наконец, смогли увидеть Юнхо таким, каким Минги видел всю их общую жизнь. -... Что-то не так? - спросил у него Юнхо, когда они ехали в аэропорт. Он все еще светился весь изнутри после показа, и Минги не хотелось этот свет гасить. След на шее Юнхо даже за эти несколько дней не прошел, но Минги снова поймал себя на мысли, что ему нужно больше. Собственная жадность временами пугала - ему никогда не хотелось раньше настолько показать всему миру, кому принадлежит Юнхо, и это было той еще дуростью: Юнхо принадлежал и будет принадлежать всегда себе самому. Кольца на пальце всегда являлось обещаниями друг другу, а не попыткой обозначить принадлежность, а что до следов на коже... Что же Юнхо просто нравилось чувствовать пальцы Минги на ней даже после, когда Минги возвращался к себе, а Юнхо оставался один в своей кровати. - Минги? - переспросил Юнхо еще раз, и Минги сморгнул. Нет, подумал он. - Нет, - сказал он уже вслух, - я просто очень много работал. Столько всего надо успеть. Юнхо покивал на это. Вытащил маску из кармана, и Минги в очередной раз подумал, что лучше бы он вышел без нее. Юнхо всегда хотел выглядеть для тини идеальным, но он всегда таким был: даже с синяками под глазами от недосыпа и припухшими от него же щеками, даже с россыпью блеклых веснушек на носу и щеках весной или слабыми следами пост акне. Минги не раз ему это говорил, но Юнхо, конечно же, никогда ему в этом не верил. Игра старая как мир - один не верит словам другого, и Минги уже даже перестал расстраиваться из-за того, что так и не смог ни разу в ней выиграть. Больше спрашивать о том, что что-то не так, Юнхо его не стал. Но что-то явно было не так, иначе бы Минги так себя сейчас не чувствовал. Все хорошо, мне надо заснуть, все хорошо, думает он, глядя в потолок над собой, не в силах расслабиться, мне надо заснуть, потому что завтра надо работать. В отчаянии он закрывает глаза. - …С-спасибо? - Юнхо удивленно заморгал, вертя цепочку в своих руках. Его щеки очень быстро стали пунцовыми, и Минги понял, что у него ноль идей, что Юнхо стоит сейчас сказать, хотя Минги готовился. Но все слова вылетели у него из головы при виде на такого Юнхо. В такие моменты маска уверенности и сексуальности разбивалась и Минги снова видел Юнхо таким, каким когда-то встретил: мягким и невинным. Юнхо умел бывать растерянным и смущенным. Минги льстило то, что он все еще мог сделать его таким. - Я...я что-нибудь придумаю с ней, - Юнхо очень аккуратно закрыл коробочку, нервно сжимая ее длинными пальцами. Минги же захотелось почему-то извиниться. Да тебе вообще можно ее не носить. Я подумал, что она тебе обязательно со всеми этими вещами от Diesel обязательно подойдет, если ты когда-то захочешь попробовать к этим образам добавить что-то новое. Но это бы все испортило, поэтому Минги снова промолчал. Юнхо невесомо поцеловал его в губы, а потом бегло, целуя его шею и ключицы, сполз к его коленям, вниз. Со стороны это было как-то неправильно, но в песьем общежитии никого, кроме них двоих не было, поэтому Минги останавливать его не стал. Кровать вздрагивает от веса чужого тела и Минги открывает глаза. - Ты не закрыл дверь, - Юнхо заглядывает ему в лицо, и Минги чувствует как обезьянья лапа сжимает один из своих пальцев. Но это лучше, чем сердце-обличитель - если бы Минги впечатлился бы этим рассказом, то в такие моменты сходил бы с ума от оглушающего сердцебиения. С невидимой обезьяньей лапой у себя в голове очень криво исполняющей желания он еще может как-то существовать. - Ты злишься из-за фото? Они же были сделаны в духе бренда и вообще... - Я не злюсь, - Минги не дает ему договорить. Он садится на кровати, смотрит прямо перед собой, но только не на Юнхо. Ему сложно объяснить, что именно он сейчас чувствует даже самому себе, так что если Юнхо пришел за объяснениями, то ему лучше прийти в какой-то другой день. А лучше год. - Ты все-таки умеешь ревновать, - Юнхо тихо смеется, прикрывает ладонью рот, и Минги хочется по этой ладони его шлепнуть - они здесь одни, тут никого кроме них нет, зачем Юнхо себя ну вот так вести, Минги этого не понимает: Юнхо нет смысла быть милым с ним. - Это мило, - заключает Юнхо, а потом Минги опускает взгляд и видит в полумраке его длинные голые ноги. На Юнхо нет ничего, кроме широкой и безразмерной домашней футболки, не пришел же он в ней одной, да их номера один напротив другого, но это все же... -Я не ревную, - хрипло отвечает Минги и понимает, что кажется врет. Юнхо улыбается уже не прикрываясь ладонью, улыбается во весь рот, так, что его глаза щурятся, и Минги в очередно раз думает о том, насколько же он красивый. - Ревнуешь, и я думал, что ты хотя бы напишешь, что мог бы спросить разрешения, прежде чем постить это фото, Чон Юнхо. - Завтра, - пытается напомнить ему Минги, - расписания. Я не хочу сердить нун невыспавшимся видом, а ты? - А я хотел извиниться, но раз ты хочешь спать, то я пойду. Только, - улыбка Юнхо становится еще шире, он с трудом сдерживает смех, Минги слишком хорошо знает, что за этим всем скрывается, потому что, черт возьми, он знает Юнхо слишком давно и слишком хорошо, а значит Юнхо задумал что-то, что Минги не понравится и понравится одновременно. - Только? - переспрашивает Минги, чувствуя как воздух в комнате начинает густеть. - Люди видели мое белье, но разве они узнали, какое именно на мне белье? - голос у Юнхо становится тише и тянучее, как всегда и бывает, когда Юнхо начинает флиртовать с ним, - Ты знаешь, этим хороши все эти брендовые пояса - столько вариантов возникает в голове, когда замечаешь их поверх джинс, только вот о том какой вариант верный знают только тот, кто носит, и тот, кому это белье показывают. - Что же...ты мне не показал? - язык становится ужасно неповоротливым, потому что возбуждение нагоняет Минги мгновенно. - Когда между нами несколько тысяч миль? Я не настолько жесток, Принцесса, - Юнхо снова негромко смеется, а потом закусывает губу: - Я решил, что стоит оставить это все до личной встречи. Он тянет край футболки наверх, не медленно и дразняще, а просто очень плавно, как и все, что Юнхо делает, когда они остаются наедине. Иногда Минги ловит себя на мыслях о том, что Юнхо с ним так свою хореографию тренирует, и это странные мысли, но для них общаться через танец всегда было чем-то естественным, еще в танцевальной академии. И Минги смотрит на бледный подтянутый живот Юнхо, едва заметную тонкую полоску волос под ним, черно-красно-белый брендовый пояс-резинку ниже и плотное черное ажурное кружево… Дыхание замирает у него в груди. - Видел бы ты свое лицо, Сон Минги, - смеется Юнхо, - Можешь трогать, если ты хочешь. Я никогда не поверю, что в эту же минуту потерял способность... Но Минги не дает ему договорить. Он целует Юнхо, и тот продолжает смеяться даже пока они целуются. Это - щекотно и ужасно сбивает, и Минги чувствует какой Юнхо под переплетением кружев твердый и горячий, и конечно же он трогает, не лишая себя и Юнхо удовольствия, не пробираясь пальцами под резинку, а через кружево, пока белье не становится влажным из-за смазки, а член Юнхо - выпирать под ним еще сильнее. Юнхо дрожит под его прикосновениями, стонет ему в рот, облизывает и покусывает Минги губы, но когда Минги тянет его на себя, упирается ладонью ему в грудь. - Я устал для душа после, - хрипло говорит он Минги, но тот по блестящим от возбуждения глазам Юнхо понимает, что даже для Юнхо эта отговорка сейчас не работает. - Я дам тебе пижаму переодеться. - А в чем ты будешь спать? - Голым? - Тогда я не захочу уходить. - У меня нет столько пижам. - Я одолжу тебе свою. Минги смеется, потому что о чем они вообще говорят, но это обычная дурацкая болтовня, во время которой они с Юнхо собирают все на свете, чтобы после смеяться друг над другом и с друг другом как идиоты, заваливаясь один другому на колени, пока смех не сменят поцелуи. Поэтому когда Минги говорит: - Не в пижаме тут дело. Юнхо отвечает: - Конечно, нет, - и оседлывает его бедра. Им проще раздеться, но они не раздеваются словно два слоя ткани дадут им больше времени (заблуждение), но когда Минги мнет и гладит задницу Юнхо через кружево пальцами так, что на коже точно останутся синяки после, а Юнхо трется о него все быстрее, низко и сладко постанывая, они оба понимают, что ткань делает все только хуже. Или лучше. В любом случае, это напоминает их дни трейни, когда они с Юнхо в их узкой и тесной ванной комнате общежития торопливо трогали и терлись друг о друга, и Минги жевал рукав майки Юнхо, чтобы не стонать, когда каждое прикосновение чужих пальцев к коже и давление чужого колена начинали ощущаться непереносимо жаркими до темных кругов перед глазами и сладких судорог внизу живота. Только теперь ни он, ни Юнхо себя не сдерживают, и Минги прикусывает ухо Юнхо там, где обычно крепится его каф, громко выстанывая его имя, а пальцы Юнхо гладят и мнут его грудь через гладкую ткань пижамной футболки, когда Юнхо вскрикивает, начиная кончать. Перед глазами и правда темнеет - вот настолько ему хорошо, и если раньше Минги пугался иррационально, что рано или поздно он ослепнет, то сейчас, он, зажмурившись, водит губами по шее Юнхо, собирая слабый вкус духов и пота с его кожи, думая, что даже если и ослепнет, то лицо Юнхо, светящееся от любви и удовольствия, будет последним, что он увидит и честно говоря - оно того стоит. - ...тебя, - шепчет Юнхо, а потом тыкается губами снова ему в висок: - Люблю тебя, Сон Минги. Ты доволен? Сколько раз, мне надо тебе это еще раз сказать за следующие десять лет, чтобы ты мне, наконец, поверил? - Я думал, что тебе нравится, когда я тебя ревную. - Нет, - говорит неожиданно серьезно Юнхо, а потом целует его в уголок рта, - больше нет.