Час перед рассветом

Лес вокруг тёмный, зловещий, шкрябающий голыми ветками деревьев где-то совсем рядом, будто хочет уцепиться, утащить к себе в чащу. Не слышно ничего: ни птиц, ни кузнечиков, даже тихого пения русалок из озера не слышно — наверное, они прячутся, потому что сегодняшняя ночь кажется особенно тёмной, будто непросветной. Тропинка под ногами усыпана редкими камнями и маленькими веточками, а ещё иногда петляет, словно нарочно заблудить пытается, и свет маленькой керасиновой лампы отбрасывает причудливые, устрашающие тени, что каждый раз заставляют вздрагивать от одного из вида и ускоряться. Чан, вообще-то, не из пугливых, но всё равно ёжится: от страха ли, или от того, что на подходе к поляне, что лунным светом подсвечивается, окружённая дремучей лесной чащей, становится холоднее. Бан не уверен из-за смены погоды это, или просто потому, что так нужно — существо, что живёт здесь, выстраивает свои порядки, часто не поддающиеся объяснениям. Не то, что парень видел его, но он слышал много легенд, много баек, которыми старухи его стаи пугали маленьких волчат, чтобы те не ходили в лес — срабатывало всегда эффективно. Тропинка заканчивается, выводя его на поляну с короткой травой. Тут пусто и мертвенно тихо, как и на всём пути до нее, словно лес сам опасается и уважает того, кто живёт тут, не решаясь его тревожить. По коже ползёт неприятный, липкий холодок — хочется развернуться и сбежать, хочется спрятаться, потому что Чан слишком хорошо ощущает эту подавляющую энергию, эту тёмную силу, которой наполнено это место. Его внутренний волк тихо скулит, сжимаясь в комок, но парень просто игнорирует его, в свете лампы пытаясь рассмотреть хоть что-то, помимо пустоты. — Заплутал, малыш? От неожиданности Бан вздрагивает, роняя лампу. Она падает на траву, тут же потухая, и этот неприятный запах щекочет ноздри почти до желания чихнуть, но Чан сдерживается, резко оборачиваясь на голос. Сердце в груди как сумасшедшее колотится, отдаваясь стуком в ушах, и сквозь темноту, сквозь внезапно появившийся чёрный дым, что окружает силуэт, стоящий перед ним, очень сложно разобрать его лицо. Когда Чан шёл сюда, то до последнего не знал, чего ожидать. Легенды рассказывали о монстре, что живёт в тёмной лесной глуши, появляясь из клубов чёрного, как его глаза, дыма. Оно было древнее и могущественнее многих существ, хитрым и умным, способным заманить в свои сети любого, кто подойдёт слишком близко. Передавая эту легенду из уст в уста, люди добавляли всё больше и больше своих подробностей: так чудовище обрело осминожьи щупальца, крылья, горящие глаза, желание поедать детей и умение колдовать. Впрочем, Чану нужно было только последнее. — Н-нет… — отзывается тихо Бан, с дрожью наблюдая, как чёрная дымка всё больше приобретает очертания человека — я… я искал тебя. — Меня? — раздаётся в ответ наигранно-удивленное, сопровождаемое тихим смехом — я не похож на того, кого жаждут найти. Чан шумно сглатывает. Страх скребётся где-то в сердце, когтями оставляя болезненные шрамы, ноги дрожат, а взгляд всё не может оторваться от медленно появляющегося перед ним человека. У него нет ни щупалец, ни крыльев — у него чёрные волосы, что немного блестят при лунном свете, бледная, будто фарфоровая кожа, чёрный костюм, чем-то похожий на ханбок, но более свободный, не традиционный. Он стоит босиком на сырой траве, пока чёрная дымка вокруг исчезает, будто впитываясь в него. И он смотрит. Чан на секунду перестает дышать, когда встречается с его взглядом — абсолютно чёрным, зловещим, пустым. — Так зачем ты пришёл ко мне? — срывается с его губ любопытным шёпотом, и голова забавно наклоняется в бок — малыш. — Я… я слышал, что ты можешь исполнять желания — отзывается Чан, кончиком языка проходясь по пересохшим губам. Чудовище раздражённо цыкает и морщится так, будто Бан его серьёзно оскорбил. Его глаза закатываются и из-за их черноты это выглядит ещё более жутко. Чан ёжится, почувствовав неловкость, всё ещё слишком заметно смешанную со страхом, и успевает только моргнуть, как парня перед ним уже нет. — Желания, желания… — раздается сверху, и Бан задирает голову, находя чудовище над своей головой, парящим в воздухе в такой позе, будто оно лежит на диване — в этом мире всем что-то постоянно нужно. А когда даёшь, то нужно ещё больше. Такие жадные, ненасытные существа… — Мне нужна твоя помощь — говорит Чан более уверенно, наблюдая за тем, как демон рассматривает свои ногти, явно находя это куда более интересным — эй, спускайся! Короткий вскрик сам срывается с губ, когда чёрные глаза оказываются в паре сантиметров. Они похожи на большие омуты, на чёрные дыры, а чудовище всё ещё висит в воздухе, прямо перед парнем, и смотрит так, будто сейчас готово его испепелить — Чан правда не сомневается, что оно на такое способно. Он отшатывается автоматически, на инстинктах, дышит прерывисто, будто после марафона, снова ощущая, как бешенно колотиться сердце, пока на лице напротив губы растягиваются в пугающую ехидную улыбку. — Не смей мне указывать — его губы едва размыкаются, когда он говорит, но это всё равно ощущается достаточно громко и пропитанно льдом — и я не помогаю. Я оказываю услугу, за которую мне платят. Но какое тебе дело? Я не имею дел с людьми, малыш. — Как хорошо, что я не человек — сипит Чан, чувствуя, как холодеют пальцы. — Тогда кто ты? — лицо чудовища выглядит задумчиво всего секунду, а потом снова оказывается прямо перед чановым, и тот испуганно дрогает — нет, не говори: я сам угадаю. На вампира не похож… Демон исчезает всего на мгновение, чтобы после оказаться у Бана за спиной, дёргая его за уши. — Для Фейри ушки слишком маленькие… — тянет задумчиво, и от прикосновений его холодных пальцев Чан крупно вздрагивает и шипит — лешего я в лицо знаю, и это явно не ты. Для русала внешностью не вышел. Может, водяной… — Не трогай меня! — рычит тихо Чан, отмахиваясь от настырных прикосновений к своим волосам. — Ох, так ты щеночек… — раздаётся веселое позади, и через секунду чёрные глаза уже смотрят в чановы, что горят тёплым золотом — ммм, молодой ещё, крови невинной не знающий. А твоя стайка знает, что ты ночью по лесам гуляешь, а? — Не твое дело… — шипит Бан, видя в чужих глазах маленькие огоньки своих. Укол острой боли отзывается в самом сердце, заставляя поморщится — чего прицепился? — Невинных мальчиков люблю… — тянет чудовище, улыбаясь так, что видно белоснежные зубы — они всегда такие послушные. — Так ты исполнишь моё желание? — пыхтит Чан, чувствуя, как страх немного заменяется раздражением. — А ты моё? — чужая голова снова чуть наклонена в бок, будто демон серьёзно раздумывает. — Что? — В этом мире всем что-то нужно, и я подумал: почему я не могу попросить? Если тебе нужно что-то от меня, то дай мне что-нибудь от себя, такие правила. — Но у меня только вот… — растерянно шепчет Бан, доставая из кармана пару золотых монет. Он чувствует себя дураком — надо было взять драгоценные камни, что достались от пробабушки. — Мне не нужны деньги, малыш — смеётся раскатисто чудовище, снова оказываясь за спиной парня. Чан кожей чувствует его холод, хотя тот не прикасается — мои богатства настолько огромны, что их хватит на много лет безбедной жизни. — Так, чего ты хочешь? — сглатывает шумно Бан, холодные пальцы сжимая в кулаки. Дрожь пробивает насквозь и виной этому совсем не лёгкий ветер, что шуршит травой. Сердце на секунду замирает, когда горячий шепот на ухо пускает мурашками короткое: — Тебя. На самом деле, Чан шёл сюда не просить о богатстве. Он плутал по тёмному лесу, вздрагивая от каждого шороха, не для того, чтобы желать взаимности в любви или богатого урожая в своей деревне. Он не хотел здоровья ни себе, ни близким, не хотел жить долгую жизнь и быть счастливым. Идя через тёмный лес в лапы ужасного чудовища, Чан прокручивал в голове лишь желание о быстрой и безболезненной смерти. Потому что он больше не хотел жить. Стая, что была для него семьёй с самого детства, изгнала парня словно чужака, когда тот не смог обратиться в волка. Чан правда пытался: обращение, знакомство со своей животной сущностью, своим волком, было, своего рода, обрядом посвещения во взрослую жизнь. Для этого из года в год собирали всех парней и девушек, которым исполнилось двадцать один, устраивая на главной площади праздник, и каждый из них обращался в ночь первого весеннего полнолуния. В этом году была очередь Чана, но его внутренний волк предпочел и дальше оставаться внутри. Изгнание было громким, позорным, с криками и обвинениями: на Бана в стае возлагали большие надежды — сильный, молодой, уверенный оборотень, способный повести за собой стаю, заменив уже пожилого нынешнего вожака. И Чан готовился к этому: учился стрелять из лука, бегал на охоту со старшими, по хозяйству помогал, заботился о стариках и принимал участие в еженедельных собраниях. Он правда любил свою стаю, всей душой любил, вкладывал в неё всего себя, без остатка. А они так легко выбросили его на произвол судьбы, видимо надеясь, что одинокий волк, да ещё и такой уродливый, не проживёт слишком долго и больше не доставит проблем. А Чан то и жить теперь не хотел, потому что незачем было: одинокий, некому ненужный, неправильный оборотень, который даже обратиться не может. Нелепость. Абсолютная, бесполезная нелепость. — Ч-что?.. — он явно не понимает, о чем говорит демон, и резко оборачивается, чтобы посмотреть в его глаза. — Я хочу тебя — повторяет тот, улыбаясь остро, упрямо, будто победил в какой-то своей битве — твоё тело, вот моё желание. Исполнишь? — Почему? — тихо спрашивает Чан, наблюдая, как на дне чужих бездонных глаз блестит что-то неясное, пугающее. — Твоё тело выглядит горячо… — тянет чудовище, облизывая взглядом чужие руки, что не скрыты тканью безрукавки — но при этом, ты маленький, только познающий жизнь, волчонок. Ты пахнешь очень сладко и невинно. Хочу попробовать тебя, малыш. Чан чувствует, как внутри всё сжимается, и морщится, будто от боли. Идя сюда, он готов был отдать что угодно, ради смерти. Парень днями бродил по лесу, надеясь наткнуться на охотников, которые престрелят его серебряной пулей, но как на зло, те не попадались. Как и другие оборотни, с которыми можно было бы ввязаться в драку до смерти. А сам Бан себя убить не мог — слишком мало храбрости. Почему-то ее хватило, чтобы прийти сюда. Наверное, им управляла безысходность. — Ну так, что? — торопит ненавязчиво чудовище, кончиком пальцев проводя по рельефам чужого предплечья. Чан вздрагивает, покрываясь холодными мурашками — или твоё желание уже не настолько важно? Бан думает, что всё равно собрался умирать. Так есть ли тогда дело? — Я согласен. По щеке катится одинокая холодная слезинка безысходности. Её ловят такие же холодные, будто мёртвые пальцы, мягко стирая, а после гладят тёплую кожу, словно желая согреться. — Меня зовут Минхо — шепчет чудовище с маленькой улыбкой, ловя дрожащий взгляд Чана — ты должен знать, чьё имя будешь стонать. На самом деле, Чан подсознательно ожидает того, что Минхо накинется на него прямо здесь — на холодной земле, в тишине поляны. Бан понимает, что совершенно не готов, а ещё страх накатывает с новой силой, заставляя колени дрожать, а сердце шумно бухать где-то в глотке. Чего ожидать от чудовища — можно только гадать, и Бан правда готовится к худшему: к боли, к бесчеловечности, к игнорированию. Но никак не ожидает того, что Минхо приведёт его в свой дом. Они оказываются в тёплом помещении совсем неожиданно, будто по щелчку: оно залито лунным светом из маленького окна, отделанно деревом, и представляет собой небольшую комнату с кроватью в дальнем углу и маленьким столиком. У стены стоит нечто, похожее на кухонный гарнитур: маленький холодильник, газовая плитка, даже духовка. На столе валяются какие-то книги, на окне стоит цветок в горшке. Узкая деревянная дверь, расписанная какими-то странным символами, очевидно, ведёт в кладовку, и Чан правда не хочет знать, что скрывается за ней. Странно, но в этом доме ничего, абсолютно ничего не указывает на то, что здесь живёт монстр. — У… у тебя мило… — заикаясь говорит Чан, смачивая слюной сухие губы. — Знаю — лишь отзывается Минхо, рассматривая чужое лицо. Бан почти уверен, что он чувствует, насколько ему страшно — как и то, что ты красивый. — Флиртуешь? — нервно усмехается Чан, сжимая руки в кулаки — не поздновато? — Самое время. Чудовище подходит ближе, чтобы взять его за руку. — Ты боишься… — тянет оно, носом с шумом ведя возле чужой шеи — но сам не понимаешь чего… Это забавно. — Тебя… Я боюсь тебя. — Не стоит. Я лишь немного кусаюсь. А потом Минхо целует, и Чан чувствует, как из-под ног уходит земля. Удивительно, но Минхо вообще любит целоваться. Бан понимает это, когда оказывается прижатым к его постели, обнаженным по пояс, а чудовище, вместо того, чтобы полностью раздеть его и наконец взять, как желало, снова тянется к губам. Поцелуи Минхо странно неторопливые, будто он пытается ощутить Чана, почувствовать его, будто это действительно значит больше, чем просто одноразовый секс. Бан правда удивлен. Удивлен тому, что тело Минхо действительно красивое: на нём нет чешуи, нет уродливых шрамов, как обещают нелепые легенды. У него лишь один, совсем маленький шрамик возле рёбер, но он выглядит даже мило, когда Чан осторожно ведёт по нему пальцами. Удивляет то, что демон аккуратен: Чан ожидал резких движений, нетерпения, боли, силы, а получил только обжигающие поцелуи, что его тело изучают, ползая по коже, и касания такие осторожные, иногда ощутимые, но приятно, не так, словно Минхо действительно хочет ранить его. — Ты… ты у всех просишь подобное? — хриплым шёпотом спрашивает Чан, когда чудовище выцеловывает его грудь — твоё желание… всегда одно? — А что, ревнуешь? — смеётся игриво Минхо и языком показательно обводит розовый сосок — ты такой собственник, малыш. Чану не нравится, что демон съехал с темы. Впрочем, он и не надеялся на честный ответ. Это странно. Близость с чудовищем не должна вызывать тёплых чувств, но Чан ничего не может с собой поделать. Минхо хочется трогать, целовать, гладить, ласкать. Бан делает всё это неумело, скованно немного, потому что впервые, потому что смущается жутко, а демон только смеётся тихо-тихо с его попыток, но не отталкивает. Возможно, всё дело в том, что для волка это первый раз, а Минхо действительно делает всё так, будто это правда что-то значит, но Чан в какой-то момент понимает, что жмётся к нему ближе, стонет тихо не от страха или неприязни, а от удовольствия. Его первый поцелуй украло чудовище. Его первый раз тоже достался ему. Бан правда чувствует, что это неправильно. Но его неправильный волк говорит, что всё идёт как надо. — Всё ещё страшно? — шепчет Минхо на ухо, юркими пальцами массируя чужие чувствительные соски — ты так стонешь, так выгибаешься для меня, малыш… — Минхо… — тихо зовёт Чан, не в силах удержать на губах отчаянный стон — пожалуйста… — Умоляй, волчонок — низко, подчиняюще гудит чудовище, поцелуями покрывая чужую шею — моли меня, давай. Бан только скулит тихо-тихо, чувствуя острые зубы, что кусают за плечо. Это не настолько больно, чтобы оттолкнуть, но достаточно, чтобы тихо взвыть. Минхо улыбается — на его губах заметно немного крови — наверное, он всё же прокусил кожу — которую он тут же собирает юрким языком, через секунду оказываясь им у Чана во рту. Это немного мерзко, но делить солоноватый привкус на двоих не так противно, и Бан просто зарывается в чёрные волосы демона пальцами, ероша их ещё сильнее, и отвечает как может — неумело, но старательно. — Такой послушный… — улыбается Минхо, оставляя поцелуй на чужой покрасневшей щеке — как думаешь, ты заслужил награду? — Да-да-да… Пожалуйста, мне больно… — шепчет Чан сбивчиво, влажно, поймав чужой чёрный взгляд — умоляю, Минхо… — Хороший волчонок. Бан от похвалы тихо скулит, а его внутренний волк радостно машет хвостом, готовый сделать всё, чтобы чудовище похвалило его снова. Кажется, он действительно какой-то неправильный. Даже сейчас, когда они полностью обнажены, а одежда валяется где-то на полу, Минхо нетороплив. Чан ожидал, что чудовище сорвётся, что причинит вред, но этого снова не случается: прикосновения осторожны, с какой-то неясной долей нежности, и Бан стонет абсолютно от каждого из них, совсем этого не стесняясь. Минхо растягивает его долго, тщательно, одновременно с этим целуя губы, шею, плечи, грудь, оставляя множество маленьких красных пятнышек на нежной коже. Чан плавится, обнимает его, хватается отчаянно, нетерпеливо, ногтями спину царапает и кусается немного, от эмоций выпустив клыки. Укусы на теле демона затягиваются так же быстро, как и на его собственном. — Давай, ну же… — просит Чан нетерпеливо, когда три пальца спокойно скользят в нём — исполни своё желание. — Хочешь этого даже больше, чем я — смеётся тихо Минхо, вынимая пальцы — такой нуждающийся волчонок… Чан тихо скулит. Его нос доверительно утыкается в шею чудовища, пока Минхо входит одним плавным толчком. Раздается шлепок тел, а за ним — громкий вскрик и приглушённое шипение. Бан ощущает себя странно довольным от того, что его наконец наполнили, и выцеловывает на шее Минхо узоры, иногда задевая кожу кончиками клыков. Демон только прерывисто дышит, будто марафон пробежал — на деле же, пытается привыкнуть к чужой жаркой узости, до синяков сжимая мягкие бёдра. Чан никогда не видел звезды с закрытыми глазами. Минхо исправил это за одну ночь, вжимая его в матрас. Бан не знает, сколько раз повторял его имя. Сколько стонал, не в силах сдерживаться, как хватался за чужие плечи, царапая кожу до крови. Толчки ощущались как конец всего: Чан всё же оказался прав — Минхо сорвался сразу после того, как оборотень немного привык к наполненности. Его движения стали резкими, глубокими, грубыми, поцелуи агрессивными, кусачими, с привкусом крови, а прикосновения холодных пальцев обжигали до дрожи, до бесконечных мурашек, что ползали по влажной коже. Это не было больно. Ни одно из движений или действий Минхо не было таковым. Они приносили лишь наслаждение, доводили до грани, привязывали сильнее с каждым толчком, с каждым тихим рыком прямо на ухо. Чан правда ощущал себя потрясающе: прижатый к кровати сильными руками, которые были буквально везде — гладили, ласкали, щипали, сжимали — без возможности сбежать, потому что чёрные, бездонные глаза приковывали к месту так, что из головы вылетали все слова. Бан находит эти глаза удивительно красивыми. Он заканчивает первым, успев только звонко вскрикнуть. Тело дрожит, в голове туман и конечности кажутся такими тяжёлыми, что невозможно поднять. Минхо делает ещё несколько толчков, буквально натягивая ослабевшее тело оборотня на себя, а потом покидает его, заканчивая на бёдра. Демон не выглядит так, будто устал или вымотался: он всё такой же красивый, собранный, разве что немного растрёпанный, тогда как Бан чувствует себя месивом, способным вот-вот отключиться. — Твоя невинность оказалась намного слаще, чем я думал — тянет Минхо довольно, потягиваясь с тихим хрустом костей — хороший волчонок, ты молодец. Волк Чана снова довольно скалится и наматывает круги где-то внутри него, словно маленький щенок. Бан сдерживает его изо всех сил, чтобы не начать довольно скулить и улыбаться, когда Минхо мягко ерошит его волосы на макушке, словно поощряя. Удивительно, но чудовище ложится рядом после. Оно обтирает Чана и себя влажным полотенцем, по коже пуская дрожь, а после укладывается под бок оборотня, бубня о том, что вообще-то тоже устал, а кровать всего одна. Бан сначала не решается двигаться: просто лежит молча, пялясь в потолок, потому что боится спугнуть или оттолкнуть, боится вызвать агрессию. Но Минхо просто тихо дышит ему в бок, прижав руки к груди, будто тоже коснуться не решается, и в какой-то момент Бан даже думает, что тот уснул, вот только понимает свою ошибку, услышав его тихий голос: — Ты можешь, если хочешь. Чан не знает, что именно тот имеет ввиду, но переворачивается на бок, чтобы обнять. Говорят, час перед рассветом самый тёмный. Но Чан, смотря на настенные часы, что тихо тикают, нарушая тишину, думает о том, что это очередная глупая легенда. Бабушка рассказывала, что в это время самая страшная нечисть выходит из своих укрытий, чтобы забрать во тьму тех, кто не успел спрятаться. Но Бан сам нечисть — неправильная, нелепая, но нечисть. И Минхо тоже нечисть — тёмная, темнее некуда уже, кажется, зловещая, о которой легенд больше, чем о создании мира. Но разве сейчас, когда это ужасное чудовище доверительно прижимается к нему, холодные ладони грея о тёплую грудь там, где под ними бьётся тихое сердце, можно сказать, что он плохой? Чан бы не смог. Он прижимает Минхо совсем немного ближе, поглаживая его спину. Мыслей много: они кружат, кружат в голове беспокойно, не давая толком ухватиться ни за одну из них. Хочется просто закрыть глаза и больше не чувствовать, больше не испытывать ту боль, которую причинили родные, самые важные в жизни люди. Произносить это вслух страшно, полностью осознавать ещё страшнее, но Бан думает, что пришёл сюда именно за этим: закончить всё быстро и безболезненно. Но прямо сейчас, держа в руках это маленькое, очаровательное чудовище, Чан хватается за секундную мысль о том, что действительно счастлив. — Я хочу поменять желание, Минхо — шепчет он тихо в чужую макушку, касаясь её губами. — Мне плевать, ты ведь его ещё не озвучил… — отзывается тот приглушённо, после широко зевая — только хорошо подумай: я не буду трахаться с тобой снова, если ты облажаешься. — Я был так плох? — усмехается Бан, тут же слыша чужое ворчание. — Ты был хорош… для первого раза. — Утешил. — Я старался. Чан тихо смеётся, наблюдая, как за окном луну заслоняют тучи. — Так чего ты хочешь? — лениво, с долей любопытства спрашивает Минхо, выводя на чужой груди узоры кончиками пальцев. — Хочу остаться с тобой — шепчет Чан тихо, но уверенно, немного отстраняясь, чтобы посмотреть в чёрные омуты чужих глаз — если честно, я пришёл к тебе просить о смерти. У меня нет никого и ничего, ради чего стоило бы продолжать жить. Я просто хотел умереть быстро и безболезненно, но теперь… Увидев тебя с этой стороны, занявшись с тобой любовью, я… Кажется, я нашёл новую причину жить дальше. Минхо выглядит так, будто не верит. На его лице написана озадаченность и удивление, а ещё это лёгкое подозрение, будто он пытается понять, правду ли говорит Чан. Тот только прижимает его немного ближе — для убедительности — и мягко касается губами лба, оставляя поцелуй. Демон ощущается напряжённым, словно хочет оттолкнуть, но не делает этого — он просто продолжает смотреть на Бана с недоверием, изучая его лицо. — Пожалуйста, Минхо… Позволь мне остаться с тобой. Это не звучит как желание. Это тихая, искренняя просьба, ответ на которую зависит только от Минхо. Если он скажет, Чан уйдет. Правда уйдет, несмотря на боль и желание остаться. Волк в груди воет, скребётся, требуя задержать демона рядом как можно дольше, требуя остаться с ним, желательно, навсегда, но Чан снова глушит его, чтобы не поддаться инстинктам. Минхо всё ещё выглядит так, будто сомневается, и Бан просто молча даёт ему время, прижимаясь лбом ко лбу в тихом ожидании. — Ты первый, кому я загадал такое желание — шёпотом говорит чудовище, немного смущаясь. — Я рад это слышать — улыбается Чан уголком губ, снова прижимаясь ими к чужому лбу. Они молчат ещё какое-то время, словно не зная, что сказать. Минхо всё ещё выглядит задумчивым, будто всё тщательно взвешивает и обдумывает у себя в голове, и Бан не решается беспокоить его вопросами или давлением. Он просто гладит его спину осторожно, холодную кожу ладонями согревая немного, и снова смотрит на часы — стрелки показывают без десяти шесть. До рассвета остался ровно час. — Я живу один уже очень-очень давно… — наконец подаёт голос Минхо, чуть поджимая губы — так что не обещаю быть хорошим соседом. — Я переживу это — отзывается Чан, улыбаясь наконец счастливо и легко. — И ты должен соблюдать правила дома. — Например? — Например, целовать меня минимум десять раз в день. — Уж с этим я легко справлюсь, обещаю. Начну прямо сейчас. Минхо хихикает, когда Бан щекотно трётся о его нос своим, и лезет целоваться, ощущая тепло чужих пухлых губ. Прикосновения тёплых рук на холодной коже ощущаются непривычно, но очень приятно — чудовище думает о том, что привыкнет к этому слишком быстро. Этим утром час перед рассветом кажется самым светлым.