змея в тени журавля

Когда Ибуки убили, Нацуки только стал главой своего отряда; он был молод по меркам старых вояк, оставшихся еще со времен старого правительства, что были обязаны контролировать внезапно появившуюся после войны толпу чародеев, явно не желавшей следовать стандартным правилам, и потому не все его уважали, и оттого он пыжился изо всех сил, чтобы люди перестали видеть в нем тень своего брата. Ему было тридцать три; прекрасный возраст, чтобы начать продвижение по карьерной лестнице в армии, потому что молодняк там не любили (опять же, из-за старых генералов). В отличие от него, Ибуки бросил все — он проводил свое время, топя печали в алкоголе, потерял хватку бойца, запустил себя, и от того молодого грозного бойца, что наводил страху на поле боя во время войны, остались лишь крохи. За это Нацуки его не любил — они плохо поругались, а потом разошлись, и в последний раз толком общались около месяца назад. Сложно было сказать, питал ли Нацуки надежду на то, что они с братом снова потеплеют друг к другу, спиртное привлекало брата намного сильнее, но Нацуки был молодым идеалистом, и оттого надеялся, что когда-нибудь они оба прекратят вести себя, словно те же самые молодые босодзоку, какими были в молодости, и поговорят как два взрослых человека. Да, взрослые люди. Такими они уже были, не как в войну, когда Нацуки только покинул школу, а Ибуки жил душой где-то в той же эпохи, когда они были школьниками, бьющимися в идиотских драках с такими же школьниками. Они должны были взять себя в руки и перестать дурачиться. Но когда Нацуки увидел труп брата с распоротой глоткой, то он почувствовал себя тем же мальчиком, который только выпустился из школы и услышал про грядущую войну. Все, что он чувствовал тогда — страх, как бы не храбрился в уличных драках. Но тогда это было нормально. Любой одноклассник мог понять, что дальше бить было нельзя, потому что они дрались понарошку, без цели; война же грозила тем, что он мог умереть по-настоящему. Или брат. Или брат… Смерть брата, наверное, пугала Нацуки больше всего. Потому, когда они, оставшаяся пятерка, вернулись со своего карательного похода в колыбель врага, сердце у Нацуки болело от ужаса — но он увидел брата, живого, пусть и уставшего, подбежал к нему и сгреб в объятия, хотя ему было восемнадцать, и он уже не был мальчиком. Тогда Ибуки похлопал его по спине и заржал в голос тем дурацким голосом, каким он всегда заявлял глупые самоуверенные вещи: — Не ссы, братишка. Я бессмертен! Звучало фальшиво. Но теперь Ибуки был мертв. Его труп лежал перед Нацуки, холодный, с посиневшими губами, и Нацуки забыл про все: про то, что ему было уже тридцать три, про отряд под его командованием позади, про то, что он должен был показать себя с лучшей стороны. Что он был взрослым. Он упал на колени перед телом брата и потряс его за плечи, словно это могло разбудить его, но он знал — брат был умер, больше его ничто не вернет. Умер… Ибуки, переживший бойню на том острове, теперь лежал в траве и крови… Нацуки забыл про все и жалобно протянул: — Братец, братец, — как когда они оба были детьми, и он прибегал к нему, чтобы спрятаться от грозы. Но грозы больше не было; брат был мертв, лежал куском мяса перед ним, не легендарный боец, а просто труп. Скоро его поглотит земля, а насекомые пожнут то, что принадлежало им. Нацуки не хотел этого. Ему хотелось потрясти брата за плечи еще, умоляя его подняться и открыть глаза. Он бы извинился за свое поведение; за то, что был таким грубым козлом. Плевать, что брат запустил себя! Кому какое дело?! Эти слова таились у него на душе. Брат столько всего видел, война сломала его стержень! Но… Но. Он сморгнул подступившие слезы и резко поднялся на ноги. Нельзя было расслабляться. В конце концов, как ни крути, но он был военным. Он не мог плакать над трупом брата, у него было дело — начать охоту на тех, кто посмел убить одного из героев войны. Все остальное, включая семейные отношения, могло подождать. Потому он развернулся и грозным взглядом обвел свой отряд, выжидающий нового приказа. Они позволили ему на секунду побыть слабым, но они тоже были дикими псами, и рог дикой охоты уже трубил. Нельзя было медлить. Этой ночью уже убили Рокухиру Кунисигэ. Они были на шаг позади врага. — Обыщите двор. Найдите все следы вторжения, — прорычал он, а потом схватил лежащий на траве клинок брата. Рукоять была испачкана его кровью. — Не упустите ничего, иначе нас ждет вторая война. Это были страшные слова, потому что молодняк слабо помнил войну и боялся, что им придется пережить ее тоже. И Нацуки, прошедший ее, начавший мальчиком и закончивший мужчиной, хорошо понимал, на какие точки давить. После этого он слишком часто думал о брате. Три года никаких вестей о враге не было. Три года затишья и напряжения; три года беспокойств и пустой злости. Нацуки рыскал по подполью, а сам радовался, что его, как некоторых, не отправили сторожить мечников. Он бы не выдержал смотреть на того же Уруху. Но глупо было на него злиться; это не Уруха убил брата, не Уруха сломал его стержень. Но если бы Нацуки тогда выбрали, если бы он был рядом с братом на равных… Если бы, если бы… Может, все могло бы завершиться иначе. Он размышлял об этом, когда отпраздновал свой день рождения и осознал — боже, теперь мы с братом ровесники. Ибуки больше не постареет. Он останется в том своем состоянии, жалкий и сломленный, навечно застрявший между молодым бойцом и старым ветераном. Если повезет, то на том свете Нацуки встретит Ибуки, и тот его не узнает, потому что Нацуки будет дряхлым стариком. Затем он стал старше. Время не стояло на месте. Спустя три года смерть брата ощущалась просто старой ноющей раной. Ее нельзя было отменить, нельзя было что-то сделать. Порой Нацуки воображал себе, что вместо брата враг выбрал бы Уруху для того, чтобы нанести первым подлый удар; как брата бы тоже забрали и заперли в крепости, чтобы защитить, и Нацуки бы плюнул на отряд, отправился с ним, чтобы его охранять. Они бы обнялись, снова, и Нацуки бы извинился перед ним. Назвал бы его ласково братом, и Ибуки бы рассмеялся в своей гиеньей манере. Они бы помирились. Но брата больше не было. Очевидно, почему его выбрали — война ударила по нему сильнее всех. Самура Сеити вырезал себе глаза, но он продолжал работать в додзе. Это Ибуки бросил бои, это Ибуки оказался павшим богом войны, обратившимся человеком. Если бы Нацуки не бросил его, если бы не пошел строить карьеру… Если бы они жили вместе… Но это он теперь был старше. Теперь он был единственным Мисакой, о котором вспоминали люди. Только он. Давно покрылись пылью в шкафу их куртки с вышитыми золотом символами. Давно уже заржавели те байки, на которых они рассекали улицы. Ибуки тоже заржавел. Остался только Нацуки. На свой день рождения он пришел на могилу брата, сел рядом с ней и долго пил в одиночестве, притворяясь, что Ибуки сидел рядом с ним, но знал, что мертвые уже не вернутся, что брата тут не было. Но пил и терпел, когда мерзкое сакэ обжигало ему глотку. Но спустя три года ситуация сдвинулась, и появился зацепка. Враг забрал меч брата, использовал во зло, но был убит. Ходили слухи, что клинок рассыпался пылью в руках сына Рокухиры Кунисигэ, и, в отличие от остальных, Нацуки восторжествовал. Клинок брата был вырван из вражеских рук. Осталось отомстить за него самого. А уж этим теперь он точно мог заняться. Сладкий вкус близящейся мести разлился по языку. Скоро, Ибуки, скоро. Я отомщу за тебя, любимый братец. Так он подумал, а потом по всему штабу завизжала тревога.