запрещено собакам и чародеям

В окно бил дождь. Некоторое время Сиба лежал в постели, не открывая глаз, и все, что он делал — вслушивался в то, как мелкие капли барабанили в стекло. В горах дожди случались часто; обычно они были намного сильнее, и иногда он гадал, мог ли он настроить защитные фонари таким образом, чтобы в этом маленьком оазисе, куда он так часто наведывался, всегда светило солнце — но он так и не решался этого сделать. Может, ему просто нравилось знание, что он мог прийти сюда, когда небо темнело, когда рубашка промокла насквозь, чтобы он мог встать на пороге и поскрестись в дверь с шутливым выражением лица, а Рокухира открыл бы ее и, взглянув на него, словно на дворовую псину, сказал бы что-то нелепое, вроде: — Ну и ну. Ты же мог прыгнуть сразу на порог. А Сиба бы ответил: — Да как же? Тут еще несколько метров от первого фонаря бежать и бежать. Чтобы они вдвоем рассмеялись над этой глупостью, а потом Рокухира запустил бы его внутрь. Сиба стянул бы промокшие насквозь ботинки и носки, швырнул бы их в угол, за что его осудил бы вышедший в коридор поприветствовать гостя Тихиро… Да, так это обычно и случалось, и Сибе нравилась эта рутина, ведь ему всегда позволяли потом зайти в горячий душ, надеть хозяйское, пропахшее запахом Рокухиры — запахом железа и огня — и присоединиться к тихому вечеру, где он шутливо бы объяснял свое присутствие тут, мол, почувствовал волнение охранного фонаря, пришел — а это всего лишь лисица с щенками (так и правда случалось!). В такие вечера они смотрели телевизор, какую-нибудь чушь, и Тихиро заявлял об этом, но Сибе было все равно, потому что его мысли были далеко, а сам он сидел, прижавшись плечом к Рокухире, пока тот громогласно смеялся над глупыми шутками, что отпускали ведущие. Так продолжалось до самой ночи, когда Тихиро обычно уходил спать, и напоследок он всегда бросал особо выразительный взгляд на Сибу, словно говоря, что он обо всем прекрасно знал, и Сибе оставалось гадать, было ли это его воображение, или же Тихиро действительно догадывался. Впрочем, он был умный мальчиком, а еще не разговорчивым, потому все это было весьма туманно… Часто Рокухира находил какой-то нелепый повод, чтобы позволить остаться. Порой говорил, мол, завтра фонари проверишь, когда дождь кончится, или с упоением рассказывал о завтраке, который планировал Тихиро, и что Сибе обязательно нужно было его попробовать. Иногда повода не находилось, и Рокухира просто говорил — останься, и Сиба сам себе находил миллион причин, почему ему не нужно было возвращаться в пустую родную квартиру. Как и сегодня. Легко было соглашаться, когда дома никто не ждал, а тут — наоборот. Наблюдать за бытом хозяев, помогать в чем-то, в каких-то домашних делах, с уроками Тихиро… Чувствовать себя частью этого маленького цикла жизни. Какой дурак бы вернулся назад? Вот Сиба дураком не был, и потому он всегда оставался, даже когда хороших поводов уже не оставалось. Ему было достаточно только взгляда Рокухиры, в котором читалось — не уходи, побудь тут еще немного. Для верной псины не было ничего важнее приказа хозяина, потому он просто пожимал плечами, обычно отвечал что-то простое, вроде окей, дружище, только в этот раз, и «только этот раз» все отчего-то никак не прекращался, не наступало финального. Дождь продолжал барабанить в окно, словно пытаясь выбить какую-то мелодию. Рядом он слышал громкое дыхание, а когда повернулся, то увидел перед собой широкую спину. Это напомнило ему, как много лет назад, на фронте, они делили одну палатку. Сиба тогда навязался с Рокухире, мол, он его охранял, и на всякий случай им стоило держаться поближе, и отчего-то Рокухира не прогнал его прочь с этой нелепой причиной, хотя даже Азами одарил его тогда крайне выразительным взглядом, мол, большей чуши я и не слышал. Зимой, когда было особенно холодно, или после изматывающих сражений, Сиба всегда падал на его тесную скрипучую раскладушку, вжимался всем телом, а Рокухира гладил его по волосам и смеялся, потому что ему такая нежность всегда казалась слишком нелепой. Но он никогда от нее не отказывался, и Сиба пользовался этим в полной мере, засыпая в теплых объятиях, когда за порогом их тесной палатки шел снег или лил холодный мерзкий дождь. Как и сейчас. Небо за окном было серым, почти черным, и Сибе подумалось — не хочу уходить, не хочу даже выбираться из постели, вот бы остаться тут навсегда, в этом теплом гостеприимном доме… Наверное, он мог бы; придумать какую-то нелепицу (в основном для Тихиро), навязаться, мол, хорошая защита требует постоянного присутствия, и Рокухира бы одарил его Взглядом, но потом рассмеялся бы и пихнул в плечо. Так бы наверняка случилось. Но Сиба не любил слишком много навязываться, да и тогда посещение этого места потеряло бы шарм награды после тяжелого дня. Потому он предпочитал оставаться незваным гостем, спонтанно заявляясь с подарками или просто так — так еще оставалось ощущение, что он хоть как-то контролировал себя. Иначе бы совсем размяк в этом месте. Куда еще добрее-то? Сторожевым псам опасно терять клыки, иначе все грозило, что он превратится в комнатную собачку. Сиба поднял руку и провел пальцем по спине Рокухиры прямо перед собой; по позвоночнику, вниз, до копчика, чувствуя под рукой крепкие мышцы. Он приблизился и поцеловал сначала плечо, потом выступавшую на затылке косточку. Может, это и разбудило Рокухиру, потому что он вдруг хмыкнул — одинокий тихий смешок — а потом, не поворачиваясь, бросил: — Чего это ты вдруг лезешь с утра пораньше? — Может, — со смехом произнес Сиба, вжимаясь в теплую спину крепче, — я просто очень сильно испугался грозы. — Чтобы Сиба Того и чего-то испугался? — Ты не знал? Я тот еще трусишка. Например, боюсь, что меня сюда больше не пустят… Когда Рокухира развернулся, Сиба украдкой взглянул на него. Позволил накрыть себя одеялом, подобрался еще ближе, закрыл глаза, когда тяжелая рука легла на него сверху, приобнимая. Прекрасное теплое начало утра в такой мерзкий дождливый денек. Колючая щетина потерлась о его лицо, но Сиба не стал отталкивать Рокухиру в сторону, хотя порой так делал, шутки ради. Сейчас это было даже приятно. Колючее, но напоминающее, что он сейчас здесь. — Пора вставать, — прокряхтел Рокухира, но, когда Сиба дернул его за руку, замер и взглянул на него сверху вниз. — Ты можешь отдохнуть, если устал. Я… — Не иди никуда. Рокухира просто добродушно фыркнул, но повиновался. Когда он снова лег рядом, Сиба вцепился в него руками, крепко-крепко, уткнулся носом в шею, и выдохнул лишь в тот момент, когда на затылок ему легла теплая широкая ладонь. Когда его поцеловали в макушку, и он расслабился, утопая в этой прекрасной теплоте. Хорошо было тут, в этом доме! Всегда здесь его ждала теплая постель и еда, и люди, которым он был дорог! Ну разве много нужно было бродячей собаке для счастья?