Ride-or-die

      Роудс-хилл, медицинский центр.       Опоздала. Всё самое «интересное» уже произошло. Осматриваю центральный холл. Богатая обстановка, для особых пациентов. Не хочется разгуливать по коридорам, разрушенным кабинетам докторов, комнат отдыха и прочего. Меня это вообще не волнует.       Проверяю отметку на карте. Установить gps на телефоне без пароля было проще простого. До сих пор не заметил и его координатор не додумалась спросить. Плечи передергивает. Не было повода? Между коллегами вроде бы ничего нет, кроме деловых отношений, но от одной только мысли разум затмевает ослепляющая ревность. Рядом с ним без конца вертятся девушки, причем красивые.       О да, конечно, не доставайся ты никому. Под пятьдесят лет пусть радуется свободе. Должен бы сказать спасибо. Я спасаю его от скучной, монотонно-семейной жизни.       Перешагиваю через труп, одетый в белый халат. Поза неестественная, череп расколот ударом топора. У профессионала при себе имеется это боевое оружие. Смотрю сначала налево, затем направо. Замки ключ-картами открыты. Опять проверяю мигающую точку. Везет, что его телефон еще работает, не разбит и не выключен. Можно предположить, что агент спецподразделения D.S.O. на данный момент времени жив.       Стараясь игнорировать неприятную сдавленность в грудной клетке, направляюсь к левой лестнице у стойки ресепшен. Шаги стучат гулко по пустому холлу. Следовать до отметки недолго, если только не встретятся препятствия на пути.       За углом прислушиваюсь. Кто-то щелкает выключателем светильника. «Баловство» сопровождается неразборчивой речью. Ясно, безмозглый. Не издавая лишнего шума, тем самым не привлекая других зомби, я бросаю приманку — плюшевую игрушку, набитую опилками и гвоздями для утяжеления. Та попадает в цель. Метод проверенный. Хоть где-то подарки пригодились. Мне двадцать три года, детские вещи давно собиралась выкинуть, но вот нашлось им применение. Стеклянные бутылки и прочие предметы для привлечения зомби слишком громкие. Я вроде не такая тупая, чтобы устраивать погром ради сходки целой стаи.       Человек в костюме поворачивает голову. Не смотрит под ноги, а прямо на меня. Ура, заметил. Приветливо размахиваю рукой, однако взаимности не дожидаюсь. С озверевшим рычанием зомби, учитывая его подвижность, спешит вкусить свежую плоть.       — Ну красавец. Давай, иди сюда, — достаю нож и мертвой хваткой сжимаю рукоять.       Ошибка недопустима.       Нежить размахивает лапами, мешает нанести точный удар. Пиздец дерганные, как под действием тока. Уворачиваюсь от раскрытой пасти, обхожу зомби и сзади вонзаю лезвие ему в затылок. Одного удара мало. Нож застревает в треснувшей кости. Надо было дальше практиковаться, не бросать тренировки. Кто знает, что ждет нас в будущем. Вот вам, пожалуйста, новая вспышка эпидемии. Мышцы совсем ослабли. Разминаю кисть и вкладываю всю силу, чтобы достать оружие.       — Твою-то мать, отдай, — чуть не восклицаю на весь коридор. Рывком вытаскиваю лезвие. При отдаче отхожу на несколько шагов назад. Всё позабыла. На тренировках мечтала о другом. Даже сейчас не место и не время.       А он до последнего строил из себя наивного дурачка.       По-новой замахиваюсь ножом. Зомби не успевает отреагировать на выпад: разворачивается так, что лезвие втыкается в глаз. Мерзость. Мне нравится кромсать монстров, но не нравится видеть последствия. Все эти кровавые ошметки, оторванные конечности, кишки, гниющие куски мяса. Хорошо, не ела перед выездом.       С пятого удара зомби валится на пол. Кровь ореолом растекается под головой. Готов. Перекидываю нож лезвием назад и продолжаю идти к отметке. Экран телефона беспрерывно включен. Слишком не погружаюсь в процесс выслеживания, краем уха улавливая, что происходит вокруг.       Если уж браться современному рыцарю за героические поступки, то не бросаться без продуманной стратегии. Толку от мертвого? Спасешь с десяток, а как же остальные? Кошмар. Уровень самомнения на высоте. Больше никто, кроме конкретно тебя не справится. Незаменимый. Единственный в своем роде вояка. Спасая других, не боится рисковать собой. Очень умно.       Я не та семнадцатилетняя девчонка, которую он однажды спас и не обязан исполнять обязанности опекуна до самой смерти. По сей день мы остаемся друг другу близкими людьми. О родных герои не считают нужным банально подумать?       Кто в правительстве США принял решение отправить одного агента провести разведку в лечебнице Роудс-хилл? Сверхлюдей стали нанимать?       Точка мигает прямо за дверью. Убираю телефон в карман шорт и заглядываю в помещение. Напоминает чердак. По периметру разбросан хлам, явно зомби здесь побывали. Если что-то было пригодно, уже не исполнит свою функ… Взглядом натыкаюсь на мужскую фигуру, привязанную к стулу. Темно-синяя рубашка поло, на плече кобура для пистолетов, на ремне подсумник. Агент в полной экипировке.       За полгода с нашей последней встречи почти не изменился. По-прежнему привлекателен для своих-то лет. Сверстницы в школе завидовали мне, глядя на совместные фото с так называемым приемным отцом. Без пошлых вопросов не обходилось. Люди всё умеют извратить. В целом они не были далеки от истины, просто отношения вышли за рамки приличия после окончания школы.       Девчонки пускали слюни по нему и мечтали обрести такого папочку: кто заботился бы о них, одаривал вниманием, подарками и временами хорошенько трахал. Разница в возрасте их не смущала.       Наклоняю голову набок. У Леона скоро юбилей. Надо будет организовать праздник, чтобы надолго запомнил. Восторженно вздыхаю, оглядывая его с головы до ног. При нынешней работе обязан поддерживать себя в отличной физической форме. Прикусываю губу. То ли плечи стали шире, то ли пресс мощнее.       — Папул-я-я-я.       Не реагирует. Кто его вырубил?       Подхожу проверить, нет ли видимых повреждений. На полпути он приходит в сознание, вскидывает голову и начинает блуждать рассеянным взглядом по месту, где оказался. Серо-голубые глаза привычно не морозят кожу. Подождем. Скрещиваю руки на груди. Когда реальность проясняется, он смотрит на меня и на скулах мгновенно начинают играть желваки. Недоволен. Всем видом показывает неодобрение прийти сюда.       — Отследила.       — Правильно, — хвалю за его быструю сообразительность.       В ответ хмурит брови. Весь из себя неприступная стена. Ладно перед другими людьми благородный, а передо мной смысл притворяться? Если для нас такие «игры» не в первый раз. Мазохист. Любит пытки. Повезло ему было подобрать садистку. Не пожалел, что спас?       Любоваться и любоваться связанным. Реконструкция типичного вечера субботы в нашей семейке. Замечаю настороженный взгляд исподлобья, медленный поворот шеи, когда я прохожу мимо и останавливаюсь за его спиной. Навыки не теряет. Невесомо провожу пальцами по русым волосам. Проглядывает седина.       Всё не бросает эту проклятую работу. Призвание героя от рождения не вытравить.       — Зачем ты пришла?              — А что, кто-то еще потерялся?       Сказать нечего? Вкидывает банальные фразы. Он знает, меня ничем не сдержать. Закатываю глаза. Ничем, кроме наручников, чем Леон непременно пользовался. Нашел идеальный подход. В первый раз ушел, но взгляд выдавал правду. Что однозначно подтверждало обоюдное желание — выпирающая ширинка.       Леон, Леон, Леон.       — Мистер Кеннеди.       Срабатывает условный рефлекс — задница ерзает по стулу, а ноги раздвигаются шире. Только сейчас начинает испытывать дискомфорт в неудобной позе, со связанными руками. Пах не может прикрыть. Наклоняюсь развязать веревки и, прежде чем он берется за складной нож в заднем кармане брюк, я выхватываю оружие.       — Позволь мне.       Что с шеей…       Оттягиваю воротник рубашки. От моего движения Леон дергается, не давая разглядеть рану. Знакомые черные узоры — некротические изменения. Струпья. Заразился синдромом Раккун-Сити. Какая стадия?.. Вторая? Третья на подходе? Кровью еще не кашлял?              Замираю.       Сколько ему осталось жить?       Хоть бы что-нибудь сказал. С годами становится всё более угрюмым и молчаливым, парирует в спорах язвительными/саркастическими замечаниями. Возрастное? Оно отражается в черствости характера — из-за всего, через что пришлось пройти за долгий путь; во внешних переменах: проседью в волосах, щетине, морщинках. Да, пережитый опыт накладывает определенный отпечаток.       И всё равно хуже не становится.       Ничего не скажет? Оперировал бы тем, что кто угодно может заразиться, не работая в правоохранительных органах и не спасая людей. Теорию вероятности нахуй послал? Обидная острота вертится на языке. Зажмуриваю глаза. Я так сейчас его ненавижу. Люто, всем сердцем. Прибила бы раньше оставшегося срока.       Старый дурак.       Он оставит меня. Бросит и уйдет навсегда.       Встаю перед ним. Некогда выразительные, яркие глаза теряют былой блеск. Выцветают. Т-вирус минуту за минутой убивает его. Это медленная, мучительная смерть без шанса на спасение. Хочется разнести оставшихся хлам в щепки и сорвать голос от криков.       Дожидаюсь, когда бравый солдатик наберется смелости посмотреть на меня. Тик-так. Тик-так. Сжимаю кулаки.       Я и в этот раз не оправдала ожидания мистера «Я идеал»? У нас была схожая судьба: оба потеряли в раннем возрасте родителей, нас спасли правозащитники. Поступок полицейского вдохновил его тоже стать копом, а я сошла на кривую дорожку. Моральные принципы для героя были превыше всего остального, поэтому мы разошлись. Однако это не мешало нам спать вместе и держать от знакомых тайную любовную связь.       Уж не порицать ли за двуличие?       Обхватываю голову. Не знаю, что сделала бы с ним сейчас: трахнула бы или убила, избавляя от мучений, как зараженную бешенством собаку. Накатывает паника. В таком состоянии я практически перестаю мыслить рационально, чувства захлестывают.       — Леон.       — Лучше не начинай.       — Почему ты молчал? Почему не позвонил? Не предупредил, что твои дни сочтены. Я имела право знать, — стараюсь не впадать в истерику. — Отвечай.       — Держи себя в руках, Морган.       Ох, дорогой использует знакомый прием, как довести меня до бешенства. Этот наигранный спокойный тон подействует на тех, кто плохо его знает. Делаю шаг вперед и ставлю колено на край стула. Ничего. Таких нужно долго «разогревать». Надавливаю коленом ему на пах. Лица не вижу, взгляд держит опущенным в пол. Челка ниспадает на лоб, закрывая глаз.       Тщетно заправляю прядь за ухо. От моих прикосновений он порывисто вздыхает. Грудь поднимается, натягивая ткань рубашки. Всё в нем обожаю. Абсолютно и безоговорочно. Он знает, кем я его считаю.       Мой герой.       «Захожу в квартиру агента. Жилище по площади скромное, как и сам интерьер. Из коридора открывается обзор на всю студию: по левую сторону вижу кухню-столовую, по правую телевизор, кресло и диван. Для жизни пришел с работы, поел и лег спать сгодится. Я тоже не жила в роскоши. Даже средним классом семья не была.       Мои мама и папа. Проглатываю ком в горле. Всё походит на сон. До сих пор кажется, что если приду домой, то увижу там родителей.       — Оставайся столько, сколько потребуется.       Я понимаю, почему он не сдал меня в приют, только взял свидетельские показания и привез к себе. Чувствует ответственность за спасенную жизнь. Какой еще может быть причина? От Леона Кеннеди разит синдромом Капитана Америки. Умный, порядочный, смелый. Странно, что он один.       — Куда мне… — неловко показываю то на диван, то на кресло.       — Я не всё продумал, — озадаченно чешет он затылок.       Подмечаю за собой, что всё дольше задерживаю на этом мужчине взгляд. Должно быть, с ним тяжко приходится, отсюда отсутствие личной жизни. На пальце нет кольца, на полках отсутствуют семейные фотографии. У него и детей нет от первого брака? Вообще был женат?       Почему я…       Тело не перестает потряхивать. Не представляю, куда деваться, что делать. Закрыть бы глаза и не просыпаться: остаться в прекрасном сне, с живыми родителями. Молча слежу за суетливой беготней мужчины по квартире. Почему-то глядя на него глаза сильнее режет от слез.       — Вы не обязаны…       — Не волнуйся, я всё устрою.       И я ему верю, а находясь рядом, не волнуюсь».       Тяжело смотреть на плечи, на которые не можешь закинуть ноги. Нереально выстоять. Удержаться перед соблазном. Он не просто соблазнительный и привлекательный. Даже из-за наших различий во взглядах на мир, в противоположности характеров, Леон стал для меня самым близким человеком. Никакие ссоры и скандалы не способны вырвать его образ из моего сердца.       Как мужчина, он взял на себя обязанности авторитетной фигуры: помог мне подняться на ноги после утраты родителей, поддерживал в особо мрачные периоды, когда тени шли за мной по пятам. Всегда был рядом. Не человек, а чудо. Всё выдержал: мои всплески эмоций, истерики, слезы и прошел вместе со мной стадии от отрицания до принятия.       Но потом что-то пошло не так.       Как мужчина, он не смог побороть свои слабости. Я стала для него этой слабостью. Непростительным грехом. Мы не были по крови родными друг другу людьми, но общественность не приняла бы наши отношения. Между нами разница в двадцать шесть лет. По моей вине всё случилось, но клеймо совратителя повесили бы именно на Леона.       Со стороны это воспринималось бы дикостью: мужчина привел в дом несовершеннолетнюю девушку, стал заботиться о ней, как о собственной дочери и внезапно остался на ночь в ее спальне. Отдельной комнаты не было, мы спали в гостиной: он в кресле, я на диване. Посреди ночи, бывало, слышала жалобы на боли в спине и затекших мышцах. Кровать ставить было негде. Я предлагала Леону разложить диван и спать вдвоем, так он перепугался похлеще школьника-девственника.       Это не было намеренной попыткой соблазнить.       Это не было попыткой завладеть слабой и беззащитной, кто был под его опекой.       У Леона не было надо мной контроля. В любом случае, скорее он становился в подавляющей позиции. Не горжусь своим поведением, просто из нас двоих я была чаще вспыльчивой и склонной выплескивать эмоции. Взрослый человек, как было и положено, понимал состояние девушки того возраста.       Моя любовь возрастала с каждым днем, пока не дошло до того, что грань дозволенного стерлась. Когда всё закончилось, он не отгородился от меня, не обозвал грязной шлюхой. Никогда не забуду те слова: «Ты обычный человек». Звучало так просто, и я приняла эту правду. Мне уже было за двадцать лет, способная самостоятельно принимать решения. Леон не воспользовался мной в момент отчаяния, не опаивал; не подавал признаков заинтересованности, хотя иногда возникали неловкости. Этого было не избежать.       А потом я всё испортила.       Превратилась в ненасытную, эгоистичную мразь. Забила на чувства Леона. Он же был моим героем. Не могу объяснить, почему так вышло. На полгода мы стали жить отдельно, изредка переписывались и созванивались. Слышать его голос было настоящим праздником.       Потеряв свое спасение, я смогла оценить его истинную значимость…       — Не пора ли тебе на пенсию?       Только его и дальше будут использовать, зазывать в различные организации. Нашли палочку-выручалочку, кто выполнит самую опасную миссию.       Спускаюсь пальцами ниже, касаюсь небритой щеки. По спине пробегают мурашки. За полгода позабыла, какая у него горячая кожа. Зимними ночами прижималась под боком, потому что обогреватель не помогал перестать дрожать под одеялом. В тепле и умиротворенном дыхании над ухом я всегда засыпала. Кошмары не снились.       Провожу ладонью по шее. Когда отрава подберется к его сердцу… Царапаю зараженный участок кожи. Леон наклоняет голову, словно подставляется под ласки. Веду губами по линии подбородка, целую за ухом и прикусываю зубами мочку. Так пахнет, что сносит напрочь крышу.       Лучший мужчина на свете.       От звука его предательского стона проглатываю слезы счастья. Естественно, я не безразлична Леону. Но пожертвует ли он сотней ради спасения моей жизни? Или сам храбро уберется, чтобы не делать выбор.       — Я же люблю тебя, старик.       — Ты, правда, считаешь меня старым?..       Отстраняюсь, чтобы поймать его затуманенный взгляд. Будет ли он в скором времени помнить, зачем приехал сюда? Играючи бегаю пальцами по щетине на подбородке, и тело окатывает волной жара. О его талантах в оральном сексе я восторгалась очень громко, соседям приходилось стучать по стене, требуя соблюдать хоть какие-то приличия.       — А то, в твоем возрасте все мужики такие выносливые, — похлопываю его по кончику носа.       Время над Леоном не властно. Еще бы не был заражен. Я читала отчеты, что происходит на финальной стадии. Нужно быть рядом с ним, до последнего вздоха, обещать и на том свете быть вместе.       Потом без колебаний пустить себе пулю в лоб.       Сажусь на его колено, оказываясь лицом к лицу. Мистер «вновь обретенный порядочность с приемной дочерью» бросает беглый взгляд на мои губы и отворачивается. Любуюсь его профилем. Невозможно насмотреться. О своих прошлых похождениях мой дорогой отец не рассказывал. То ли нечем было похвастаться, то ли спустя годы стало стыдно за распущенность. Подозреваю, первый вариант будет правильным.       При его образе жизни любви места не оставалось. Я не включаю сюда пару-тройку мимолетных интрижек.       — Что ты делал, пока меня не было? — прижимаю ладонь к лицу, заставляя его посмотреть на меня. — С кем-нибудь встречался? С коллегой по работе? Незнакомкой из кафе?       Мутит от представления Леона в объятиях другой девушки — взамен утраченной. Он приводил ее к себе домой? Или приезжал к ней? Снимали номер мотеля? Брал так же, как мы оба любим? Разум меркнет. Ревность закипает в районе солнечного сплетения. Не переживу, если на нашем задрипанном диване извивалась от наслаждения какая-то девица.       За мной таскался один парень с параллельного курса. Пробовал завоевать подарками, красивым ухаживанием, как по инструкции из книг для чайников в амурных делах. Для меня все были невидимками. Я смотрела сквозь них и ничего не видела. Никакими подвигами, комплиментами, обещаниями достать луну с неба любовь к другому было не разбить. Даже просить хранить обет верности не требовалось.       Я принадлежу только ему.       — Хватит, Морган. Слезай.       — Я буквально с тебя живого не слезу, — поглаживаю его широкие плечи сквозь ткань рубашки.       Видно, с нашей последней встречи еще поднабрал форму. Восхищенно сжимаю бицепсы, ощущая под пальцами напряженные мышцы. Эти бы руки увековечить на холсте художника. Уверена, Леон чувствует, насколько я сейчас разгоряченная, даже через слои одежды. Наваливаюсь на него всем весом и обхватываю обеими руками.       Веревки.       — Нож, — припоминает отобранное у него оружие.       — Ах, да, как раз собиралась, но… — в очередной раз выразительным взглядом пробегаюсь по мужскому телу.       Мне очень не хватало наших совместно проведенных вечеров, завтраков по утрам, когда я читала ему свежие новости, а он собирался на работу. Я испытывала такой прилив нежности, что хотелось с утра до ночи только тискаться. Обнимать Леона, смотреть какой-нибудь дурацкий фильм, над которым любимый изредка бы издавал смешок или над абсурдными сценами прям заливался смехом. В моих несбыточных мечтах он жил спокойно и не рисковал своей жизнью ради спасения других.       Во всём мире для меня существует лишь он.       Лучше бы злился сейчас, ругался, громил мебель. Ничего, кажется, в душе не осталось. Только смирение с неизбежным. Я понимаю, что остаток времени герой проведет в борьбе против зомби и выяснением, как уничтожить корень зла — корпорацию Амбрелла.       Достаю нож.       Мне бы хотелось увезти Леона подальше отсюда, угнать его шикарный Порше и отправиться к черту на куличики. Далеко-далеко. Куда-нибудь на необитаемый остров, где нас никто не найдет, никакая зараза не настигнет. К сожалению, уже поздно. Закрываю глаза. Лезвие застывает в миллиметре от веревки.       Будь мы даже вместе, я бы не смогла отговорить его ехать на разведку. Это бы ничего не изменило. Признаки заражения проявились, когда мы уже находились в разлуке. Смерть дремала внутри его организма, дожидаясь своего часа. Приговор был вынесен негласно.       Что я могу сделать?       Что?       Просто скажите, что мне делать…       Срезаю веревки и незамедлительно обнимаю Леона. Он застывает, не обнимая меня в ответ. Напоследок не поцелует? Не даст напутствие к будущей одинокой жизни? Никого не смогла спасти: ни родителей, ни его. Ни на что не хватило сил. Я чувствую свою беспомощность.       Если уходить, то вместе. Других вариантов не вижу.       Он спас меня в тот день, в противном случае я тоже была бы мертва. Без него я буду мертва.       Вместо того, чтобы отдаться чувствам, Леон приподнимает меня за подмышки и сам встает со стула. Не произнося ни слова, отходит. Без его объятий слишком холодно.       — Папочка?       Его теперь коробит от этого обращения. Взглядом загнанного зверя мечется по помещению, не представляя, что делать. От меня, как от зомби легко не отделаться. Первой не уйду, только после его смерти.       Глаза снова застилает пелена слез.       — Леон…       — Тебе не следовало приходить сюда.       — Знаю.       — Тогда зачем…       — Я скучала по тебе. Не могла больше просыпаться в пустой квартире, — направляюсь к нему, но он упорно отступает. Слышу со стороны, как жалко сейчас звучит мой голос. Я готова выглядеть полным ничтожеством, лишь бы быть рядом с любимым. Что в этом плохого?       Практически играю в догонялки. Перекрываю дорогу к двери и толкаю Леона в грудь. Не шелохнулся. Какой же он большой.       — Не отвергай меня. Только не снова. Прошу.       Молчит.       — Прости, что так поступала с тобой, — пытаюсь взять его за руку.       Ничего.       Отказывается смотреть на меня. Понимаю, дело не в прощении. Дело в собственном чувстве вины. Действительно. Смерть скоро настигнет, пора раскаяться за все совершенные по жизни грехи. Я займу почетное первое место?       Загоняю его всё-таки в угол и опускаюсь на колени.       — Леон, — не перестаю звать по имени.       Он что-то хочет сказать, но сдерживается. Глядя снизу вверх, я тянусь к ремню на брюках. Обвешался на поясе оружием. Мешает. Если захочет, вытащу ремень из петель и вручу инструмент для наказания.       С отточенной ловкостью перехватывает мои запястья, не позволяя расстегнуть молнию. Лязгаю зубами у ширинке и промахиваюсь, прикусываю не собачку, а чуть не лишаю его достоинства. Встречаюсь с Леоном взглядом. Он держит меня распятой у своих ног и заставляет гореть под ледяным взглядом. Отлично. Справлюсь без рук. Касаюсь губами выпирающего члена сквозь ткань брюк. От слюны материал намокает, оставляя темные пятна.       — Хочу дотронуться до тебя, — хнычу в промежность, не переставая посасывать.       Чувствую, напряжение достигает предела. Будет неудобно вести бои против врагов со спермой в трусах. Он отходит еще на шаг и натыкается на стену. Руки отпускает. Подползаю на коленях, но вдруг Леон всё делает сам: расстегивает молнию, приспускает брюки вместе с боксерами… Он обхватывает член и с нажимом ведет в кулаке по всей длине. Слышу рваный вздох.       — Пожалуйста, — высовываю язык, стараясь поймать его. — Папочка, пожалуйста.       — Еще раз назовешь… — выдыхает он. Угроза обрывается стоном.       Нет-нет.       Убираю его запястье, не давая самому достичь разрядки. Придерживая член, я насаживаюсь ртом, пока головка не упирается во внутренние стенки горла. Не вдохнула перед этим. Отвыкла. Ощущаю спазм мышц. С жалобным стоном вытаскиваю член. Леон торопливо загоняет его снова мне в рот. Еле успеваю набрать воздуха в грудь.       Невыносимо жарко. Одежда мешает, кровь разгоняется по венам, между ног пульсирует. Беру по очереди за обе щеки, старательно обсасываю. Дотрагиваюсь до себя сквозь ткань шортов. Как бы это мне не пришлось убивать зомби с мокрым пятном на промежности. Проклятье. Движения усиливаю и просто прямо двигаю головой, чувствуя, что Леон начинает терять терпение.       Пальцы крепко хватают меня за волосы на затылке, портят прическу с двумя хвостами и сжимают пряди, чтобы сильнее направить вниз. Он хочет кончить. Беру глубже. Стараюсь расслабиться, не переставая дышать носом. Непроизвольно глотаю, ощущая как член дергается внутри рта. Леон быстрее толкается бедрами и наклоняет мою голову так, чтобы проникнуть еще глубже. Из глаз брызжут слезы.       На пике удовольствия он шепчет мое имя. В горло ударяет теплая, вязкая сперма. Он продолжает загонять член, пока не обмякнет и с последним стоном не выскользнет, растягивая нити слюны. Прижимаюсь щекой к его ноге. Дышу прерывисто. Леон гладит меня по волосам, словно извиняясь за свой порыв.       Из-под перчатки расползаются черные следы заражения Т-вирусом. Трусь головой о его руку, показывая, что нет надобности просить прощения. Для меня он чуть ли не святой человек.       — Не за что, — подтруниваю над своим «стариком». Даст фору любому молодому парню.       — Я не просил.       Издаю смешок. А и не надо просить. Я помогла нуждающемуся сбросить напряжение. Оно стало накапливаться с первой же секунды нашей встречи после долгой разлуки.       — Выручите даму в беде, мистер Кеннеди?       Не думал ли он, что этим всё закончится? Будь мы в стабильных отношениях, как раньше, возможно. Но я столько времени тосковала по нему. Мучилась, особенно по ночам.       — Возьми меня, — произношу дрожащим от желания голосом. Трусь носом о штанину брюк и цепляюсь пальцами, не в силах отпустить. — Я хочу тебя, Леон. Это наш последний день на Земле.       Наш.       В его глазах читается недоумение. Не поверит, даже если признаюсь, что умру вместе с ним. Оставьте обещания оправиться от утраты через годы страданий, боли и слез. Вертела я исцеление, заодно тошнотворные просьбы умирающего любимого на руках: «Живи дальше. Радуйся, влюбляйся и просто наслаждайся жизнью».       Леон подарил мне второй шанс, за что я буду еще не долго ему благодарна.       Близок судный час.       — Встань, — просит охрипшим, измотанным голосом.       Т-вирус лишает зараженного сил и он еще не отошел после накрывшей волны оргазма. Удовлетворял себя за просмотрами порно видео? Или на мои фотографии. От этой мысли кровь приливает к промежности. Белье насквозь.       — Скажи, что ты разорился на салфетках, — как магнитом притягиваюсь к Леону и неожиданно он резко разворачивает меня. Оказываюсь прижатой к стене. Рвусь расстегнуть пуговицы на его рубашке, но мешает портупея. Ткань застревает в ремнях, комкается. Обнажаю мужское тело настолько, насколько получается. Не могу больше ждать.       Наклоняюсь осыпать поцелуями горячую кожу. Он весь сплошь состоит из мышц. Под моими пальцами закаленная сталь. Машина для убийств.       — Ты думал обо мне? — продолжаю изводить вопросами и обхватываю губами его сосок. Не добиваясь ответа, кусаю. Шипя от сладостной боли, он запрокидывает голову назад. Оказаться бы сейчас дома, на нашем диване. Условия в лечебнице не подходящие для, кхм, воссоединения. — Уже начались проблемы со слухом? — использую иной прием, надеясь расшевелить вспышкой гнева. — А спину не надорвешь?       Какие еще пустить в ход шутки про немощных в постели? Кусаю губу. Провокация не подействует. Я сама несколькими минутами ранее признала его поразительную выносливость. Достаточно посмотреть на это тело. Провожу ладонью по крепкому, накаченному прессу, ощущая исходящий от него жар. Хочу вновь обхватить эрегированный член, но Леон практически волочит меня к ближайшему столу. Усаживает так грубо, что с поверхности на пол сыпятся медицинские инструменты. Места катастрофически мало.       Шум привлекает зомби. Вроде бы дверь закрыла изнутри, если не отвлеклась на пикантную картину. Чтобы пробраться сюда, потребуется время. Успеем закончить все неотложные «дела»?       Он срывает с меня шорты и при виде нижнего белья брови удивленно приподнимаются. Что такое? Милые трусики брифы, с цветочками, сердечками, бантиками. Выглядит по-детски? Не в этой ли роли вновь рассматривает меня? Уже столько лет прошло, пора бы завершить историю с опекуном и подопечной. Я выросла.       Поцелуем напоминаю, кем мы на самом деле приходимся друг другу.       На бежевом белье промокшее пятно. Дальше Леон делает то, отчего я не сдерживаюсь от стона — он подносит трусики к своему лицу, втягивает запах и приоткрывает рот, словно желает попробовать языком на вкус. Какие сюрпризы еще преподнесет? Вижу, что его веки тяжелеют, а черты лица заостряются.       — Мне тебя не хватало, Лео.       Он это знает.       Черт бы его побрал, всё знает.       Застрелиться в доказательство преданности? Подставить шею зомби? Моя жизнь — мои решения, пускай и в долг. За полгода я многое осмыслила и разлучаться с любимым больше не собираюсь. Никогда.       Только он единственный удерживал меня на плаву после смерти родителей. Друзья отдалились, когда школьные времена остались позади. В университете начались проблемы с учебой и общением с одноклассниками. Я вышла из-под контроля. Не представляю, как искупить свою вину, особенно перед Леоном. Ему дома доставалось чаще остальных.       — Прости.       Он берет и запихивает трусики мне в рот. В качестве «принятия» извинений — импровизированный кляп. Призыв к молчанию, чтобы зомби не ринулись сюда на крики или просто слушать надоело?       Приглушенно охаю, когда Леон надавливает мне между ключиц и я послушно отклоняюсь назад. Опираясь на локтях, молча наблюдаю за ним. Приходится полулежать в согнутом виде. Он широко разводит мои ноги в стороны и ставит пятками на край стола. При таких экстремальных условиях мы еще не занимались сексом.       Что он осознал за полгода разлуки? Чувства остыли или разгорелись с нов…       О, боже. Откидываю голову назад, ощущая шероховатый язык на своей промежности. Он раздвигает половые губы, самозабвенно водит кончиком по складкам, собирая соки и затем толкается внутрь. Вздрагиваю. Все сомнения отпадают. Я ощущаю, как из меня непрерывно течет. Это должно утолить его жажду.       Хочу схватиться за волосы Леона, но он в наказание не дает себя коснуться. Язык перемещается на клитор. Реальность стремительно расплывается. Пытаюсь ногами сдавить его голову и снова терплю неудачу — он перехватывает одной рукой мои щиколотки, отводит вбок и прижимает колени к груди; второй рукой обхватывает за горло, удерживая голову запрокинутой. Ни посмотреть, ни коснуться.       Слезы обиды смешиваются с надвигающейся волной наслаждения.       Щетина колется с внутренних сторон бедер. Как же мне это было необходимо. До безумия. Бог свидетель, жизнь без Леона была пыткой: без его прикосновений, поцелуев, слов утешений, беспомощных взглядов против неуравновешенной суки. Он ничего не мог сделать, никак усмирить.       Больно быть рядом с любимым человеком, которому не можешь помочь.       Я не могу… Не могу спасти…       Сдавленно кричу в кляп, содрагаясь всем телом. Леон не прекращает вытягивает из меня наслаждение, словно желает опустошить до дна: причмокивает, ловко порхая языком и ловя каждую каплю. Напряжение не успевает отпустить. Чувствую, что вновь накатывает, а пальцы на шее сдавливают крепче.       Он ласкает жестко и беспощадно.       Едва не захлебывается, хаотично двигаясь языком по промежности. Невыносимо хорошо. Захожусь в рыданиях от осознания, насколько нам обоим было херово после расставания. Локти ослабевают и я повисаю на руке Леона, удерживающей меня за шею. Он наваливается сверху, фиксируя позу прижатых в сторону колен, чтобы освободить вторую руку и толкнуться пальцами внутрь.       Сквозь кляп не прекращаю вымаливать прощение.       Почти достигаю вершины блаженства, но Леон вытаскивает пальцы. Оба замираем. Его голубые глаза — лезвия острых клинков. Ранят сердце. Признаюсь ему в любви. Повторяю это снова и снова, пока не вынимает трусики и грубым поцелуем не впивается в мои губы.       — Я простил тебя в тот же миг, как за тобой закрылась дверь.       — Леон.       Теряюсь от отчаяния, которое он выплескивает в поцелуе. Это наш последний день. Всхлипываю. Отталкиваю Леона, чтобы сесть и наконец-то обвить ногами его талию. Поглаживаю пальцами родные черты лица. Морщин прибавилось. Возраст явно красит некоторых мужчин. Он тоже не сводит с меня взгляда. Шесть долгих месяцев. Не представляю, как людям удается держаться годами и не лишаться рассудка.       — Привет, — улыбаюсь Леону.       — Привет, — кивает он.       — Встреть меня, как ты умеешь, — шепотом прошу его, опаляя дыханием щеку. Он наклоняется, будто хочет завладеть моими губами и слиться в поцелуе. Мешает гребаная челка. Сколько денег выкидывает на парикмахера? Стараясь не засмеяться, притягиваю любимого за бедро. Ответно суровый взгляд лишь разжигает пламя. — Прошу, — прикусываю кожу на шее там, куда зараза еще не добралась.       Он проводит ладонью по моему бедру, подхватывает под коленом. Притягивая как можно ближе к себе, направляет головку члена и неспешно проталкивается. Шумно выдыхаю. От ощущения долгожданной наполненности кружится голова.       Ладонь вжимается в позвоночник, заставляя выгнуться и прижаться грудью к груди. Двигается размеренно, не на всю длину. Самоконтроль на уровне. Кажется, это даже доставляет извращенное удовольствие. Сжимаю его ягодицу и в отместку за медлительность звонко шлепаю.       Знаю, что играю с огнем.       Леон снимает меня со стола и ставит на ноги. Так близко в который раз отмечаю нашу разницу буквально во всём. С таким мужчиной не страшно ступить прямиком во тьму, ринуться в бой; в случае опасности всегда прикроет, защитит от всякой нечисти. Я останусь с ним до самого конца, вместе пройти сложный путь.       Целовать и целовать эти губы. Встаю на носочки, но Леон разворачивает меня спиной к себе, чтобы наклонить вперед. Ложусь грудью на стол и ощущаю прикосновение пальцев между ног. Только хочу спросить, не затянется ли у нас до наступления апокалипсиса, как он загоняет член одним рывком. До крови прикусываю губу, подавляя вскрик. Он нависает над мной и не двигается, наслаждаясь моментом близости.       Убей меня, если я снова сделаю тебе больно.       Каждая секунда приближает нас к опасности. Краем сознания мы оба оцениваем риски, только уже не остановиться. Вязну в ощущениях: рваных вздохах Леона за спиной, рывках бедер, пальцах, что сдавливают мои бока.       Кажется, так сходят с ума из-за любви — даже на волоске от смерти наслаждаться друг другом и отдаваться чувствам. Вместе навсегда. Куда бы Леон не пошел, я последую за ним. Не хочу, чтобы последние часы жизни умирающий провел только в кровавых схватках с зомби. Я хочу, чтобы он срывал голос от того, настолько ему охуительно хорошо быть внутри меня.       Хватаюсь за край стола. Находясь на грани, шепчу заветное имя. Кричать нельзя. Тянусь вонзить зубы к руку Леона. Всё сжимается. Он толкается бедрами с надрывом, натягивая меня до шлепков кожи о кожу. Из-под выреза майки выскальзывает кольцо на цепочке — мой подарок, отданный им обратно в день нашего расставания. Ношу на память. Кольцо без повода, просто символизирует преданность.       Пальцы бесконтрольно сминают бедра, талию, скользят выше, по ребрам, словно ему мало той близости, что удается получать. Он обхватывает полушарие моей груди, приподнимает и двигается в ином темпе: глубокими, замедленными толчками. Прижимаюсь спиной к его груди. Липнет взмокшая от пота одежда.       Дышать всё труднее. Грудная клетка разрывается, а тело горит. Леон с силой обнимает меня обеими руками и утыкается носом в изгиб шеи. Могу поклясться, у него за эти полгода тоже никого не было. Никем не заменить, в чужих объятиях не забыть.       Касаюсь его затылка. Он вскидывает голову и смотрит мне в глаза. Во взгляде еще сохраняются крупицы ясности, что нам грозит смертельная опасность.       — Вы бесподобны, мистер Кеннеди, — улыбаюсь любимому, на что он, как я уверена, благодарит поцелуем и заодно подавляет мой выкрик от резкого движения бедер. Кусаю Леона, но он лишь углубляет поцелуй, размазывая кровь по нашим губам. Во рту металлический привкус.       Он начинает толкаться быстрее, не отводя от меня сосредоточенно-мрачного взгляда. Вижу только его выразительные, голубые глаза, слышу хриплые стоны. Прекрасен в любых своих стремлениях. Дрожь проходится по телу, я выгибаю спину и срываюсь на последний стон. Пальцы сдавливают шею ровно настолько, чтобы позволять дышать. Кончить следом ему хватает пары толчков.       — Ле-леон…       Сотрясаюсь в его объятиях. Отголоски разума подсказывают, что мы не использовали презерватив и я перестала пить таблетки. Выталкивать уже поздно. Ослабленная повисаю в его руках. Какое-то время вслушиваемся в тишину, которая прерывается нашим дыханием. За дверью никого. Неужто вселенная сегодня благоволит? Если бы еще чудесным образом что-то могло спасти Леона от смерти.       Он отпускает меня, когда убеждается, что я прихожу в себя и ровно стою на ногах. Какой же заботливый, чуткий. Это приходит с возрастом. С опытом. Ему доводилось нести ответственность за более слабыми, беззащитными, кто нуждался в поддержке. Иногда буквально.       Приводим друг друга в порядок, затем в боевую готовность.       Окликаю Леона. Он оглядывается. Смотрю на сгорбленную, мужскую спину, на сжатый в руке Реквием и так не хочу воевать. Пропади пропадом Амбрелла со своими экспериментами, вирусами, зомби. Скольких угробили, скольким выжившим жизни поломали.       Беру его за руку. Теперь не отталкивает, не отрицает, а принимает наши чувства, переплетая пальцы. Сожалею лишь о том, что мы потеряли целых полгода, что не вернулась к нему домой в день расставания. Упущенное время уже не вернуть и я просто с надеждой произношу:       — Всё будет хорошо, Леон.