кривые линии бога

— Я не думаю, что это хорошая идея, — донесся до него голос, и Содзе подумалось — да, в целом, так оно и есть, идея просто атас. Говно, а не идея. Но он был умным мальчиком и знал, когда стоило держать язык за зубами. — Почему руководство это согласовало? — Может быть, лучше спросить у руководства. Их шаги — три человека, три пары ног, две пары ботинок и шлепки босиком по холодному каменному полу — и два голоса были единственным звуком в Этом месте сейчас. Это было одно из тех мест, о которых нельзя говорить иначе, кроме как с торжественным причитанием, восхищением, будто ты стоишь в храме перед каменным ликом божества, хотя любой дурак знает, что никаких богов не существовало, а статуи — это всего лишь идолы, созданные людьми для людей, и не больше. Но никто не смел издать больше ни единого звука, а все переговоры происходили шепотом; все знали, что где-то в недрах этой темницы дремал человек, подступивший к статусу божества слишком близко, как подлетевший к солнцу Икар. И оба обожглись. — И что оно мне скажет? Нахрен пошлет. — Значит, это не тот вопрос, в который стоит совать свой нос. — Но он же преступник… — Я вас слышу, — проворчал Содзе, и сзади раздался одинокий кашель. — Прошу прощения, — неожиданно вежливо со стороны агентишки. Второй явно подумал также, судя по тому, как скривилось его лицо, но он благополучно промолчал. Разумно. — Может, ты утешишь наш интерес? Уж ты-то наверняка об этом в курсе. — Если бы только… Были вещи, которые знали лишь несколько руководителей этой шарашкиной конторки, и, пожалуй, Содзе не слишком-то хотелось знать, что именно творилось в их головах. Если почему-то он не умер, если почему-то он открыл глаза, хотя в ушах прогремел взрыв, а кожу лизнуло пламя, значит, это было кому-то нужно. А причины… Кто же ему их расскажет? Когда ты проигрываешь, ты теряешь свободу и становишься послушной пешкой в чужой игре; только вот Содзе оплошал и стал таковой в тот самый момент, как в первый раз пожал руку Юре. Он не сразу это понял, но после второго сражения с мальчишкой, что нес фамилию великого мастера… да, пожалуй, его знатно поимели. Когда у тебя есть цель, ты должен идти до конца. Не менять направления вектора. Но его вектор сломали. Что он должен был делать теперь? Бесполезно было сопротивляться. Все это чувствовалось как предательство собственных идеалов. Его оттащили в эту подземную темницу с конкретной целью, но какой — известно было разве что паре человек. Он даже пленником был так себе, потому что связать две руки ему не могли; у него осталась всего одна, отчего этот конвой больше напоминал прогулку втроем, только где у него одного вместо этой унылой черной униформы была белая льняная роба. Даже обуви ему не выдали, отчего каждый шаг напоминал обжигающе холодное прикосновение. Когда по коже прошелся холодок, незримый, словно ты зашел в место, в котором тебе, смертному, было не место, один из голосов позади сказал: — Мы входим в Эту зону, — он явно боялся, потому что не скрывал дрожь в голосе. Эта зона была частью Этого места, как самая сердцевина этой запертой колыбели. Здесь простым смертным места не было. — После следующей колонны ты идешь сам. Хорошо? Как будто он мог отказаться, в самом деле? Первый шаг откликнулся в пустом пространстве тихим эхо; как и следующие, и вскоре провожающие скрылись где-то позади. Содзе просто шел вперед. Он не смотрел по сторонам, потому что здесь не было ничего, кроме колонн. Это место напоминало ему коллектор под столицей, с огромными столами, только, в отличие от него, здесь все было священно. Наверняка за каждым моим шагом наблюдают, думалось ему. Но плевать. Какая разница? Это ни на что не влияло. Он просто шел и шел… пока, наконец, среди десятков колонн не увидел пустое место, а в его центре — человека. Тот даже не шевельнулся. Даже не повернул голову. Но завидев его, Содзе ощутил, как по спине прошла дрожь. Ах, вот оно. Благоговение. Его шаг замедлился всего на мгновение, но затем он снова двинулся вперед, пусть и не так уверенно. С каждой секундой его шаги становились все тише, а потом повисла тишина, мертвая — а все потому, что он наконец дошел до человека; застыл рядом с ним, затаив дыхание, но не от восхищения, а от испуга, не в силах вздохнуть. Перед глазами, стоило моргнуть, вновь стояли цветы. Вновь в нос ударил сладкий приторный запах. И та же фигура перед ним вновь, только теперь он был уже не ребенком, только прошло уже почти двадцать лет. Но воспоминания были свежи. Можно бесконечно храбриться и отрицать очевидное, но некоторые кошмары будут преследовать тебя до конца жизни. Как не убегай. Он вспомнил это, когда тот сопляк применил на нем чародейство — снова увидел поле цветов, но тогда это скорее развеселило Содзе. Сейчас же… он снова стоял перед этим человеком… Величайший грешник истории. Про это не писали в газетах, не рассказывали в передачах, но слухи ходили. Почему о враге больше не было слышно? Где были свидетели? Почему почти не осталось записей о клинках, отчего вместо видео и текстов слухи передавались байками, словно в старые времена? Не нужно было озвучивать это — многие и так понимали. Были вещи… о которых было принято шептаться разве что на кухнях. Сначала он сел на колени рядом, а потом, чуть помедлив, склонил голову, упершись лбом в холодный пол. Так молятся в храмах, прося благословения. А что мог просить Содзе? Но он чувствовал дрожь в единственной оставшейся руке. Так было нужно, нужно… До этого Святой Мастер не шевелился, но затем перевел на него взгляд, быстро; в отличие от их первой встречи, его глаза были светлыми, подобно талой воде. Но что-то в них, что-то в самой глубине… Тогда Святой Мастер стоял, сгорбившись, и рука его покоилась на клинке. Теперь же… — Я сделал все так, как вы и сказали. Следовал выбранному пути до конца. Выложился на все сто процентов. Получил в руки реликвию войны и использовал ее так, как и завещал создатель, для цели, ради которой и было создано оружие — чтобы проливать кровь. Все, как и было сказано в тот самый день. А напоминание об этом, чтобы я не забывал, было выведено тушью на моей спине, как клеймо и напоминание. Помни, сказали вы, и я запомнил, неся это знамя до самого конца. Пока сын создателя не уничтожил клинок, а следом вместе с ним — и меня. Где была правда? Как знать? Было ли это важно? Святой Мастер смотрел на него, не произнося ни слова, и Содзе чувствовал, как начал дрожать — в религиозном экстазе. Ах-х-х, он смотрит на меня. Сделал ли я все верно? Хорошо ли я поступил? Восемнадцать лет назад бог взглянул на меня, и с тех самых пор моя жизнь приняла новый вектор. — Я помню тебя. Мальчик… выживший. Из того поселения… Его голос звучал также мягко и тихо, совершенно не подходящий этому человеку, что пролил крови больше, чем кто-либо в ту войну. Блаженная слабость, хриплая, словно это были первые слова, произнесенные им за многие годы. Святой Мастер не встал, но протянул руку, и Содзе перестал дышать, когда его пальцы, холодные и теплые одновременно, коснулись его головы, как обычно гладили детей, а потом опустились ниже, к затылку, где остановились на границе татуировки. Словно он что-то понял. — Покажи. Он послушно оголил торс. Голос Святого Мастера вдруг поменялся, незримо, но в нем ощущались нотки довольства, как плохо скрываемая радость. — Красиво. Его рука неторопливо прошлась по позвоночнику, поглаживая, словно наслаждаясь увиденной картиной, но все, что чувствовал Содзе в тот момент — то, как его ногти, острые, скребли по коже, словно бритва в попытке сдернуть ее, не давая напоминанию о шедевре быть частью его плоти. Но он ни слова не произнес, не отрывая голову от пола, и Святой Мастер не требовал этого — словно так было правильно. Так он хотел. — И как тебе… держать в руках оружие, созданное, чтобы нести смерть? Мой отец выковал клинки, чтобы спасать жизни, сказал тогда сын Рокухиры. Содзе поднял глаза. Он не видел лица Святого Мастера, но ему показалось, что тот все равно смотрел на него, не мигая. Его рука все еще покоилась на позвоночнике, рядом с затылком, не уходила. Он ждал ответа, единственного правильного. От этого снова перехватило дыхание. Но где была истина? Почти двадцать лет Содзе верил в одно, а потом встретил сопляка. Может, не было ничего прекрасного в том, что он тогда видел. Но как ему сказали когда-то… если ты выбрал путь, то следуй ему до конца. Даже если это фальшивые истины. Потому он не сказал ничего, не потряс головой даже, просто чуть дрогнул плечами, словно хотел сказать — страшно, самое страшное и красивое, что я видел, что чувствовал, сжимая ту рукоять. Я видел лишь красоту, но один несносный сопляк раскрыл мне глаза на другую сторону. Мне это не понравилось, ведь это… … напомнило о давно закопанном страхе. Казалось, Святой Мастер его все равно понял. Он улыбнулся, а потом положил руку ему на голову, будто хваля нерадивого ребенка, покровительствуя. — Хороший мальчик.