Лазурный рассвет

Четыре дня прошло с того вечера в переговорной. Четыре долгих, выматывающих душу дня, в течение которых осеннее солнце за окном её кабинета неизменно тонуло в свинцовых тучах, словно город погружался в траур. Женя почти убедила себя, что ничего не было. Она повторяла это как мантру каждое утро перед зеркалом, пока застёгивала строгий жакет, пока проводила кисточкой по векам, пряча тени усталости за слоем дорогой пудры. Почти убедила, что ей приснился тот липкий, жаркий сон, в котором она, забыв о стыде, позоре и многолетней выдержке, растекалась по прохладной коже дивана под чужими, такими умелыми пальцами. Она перестала вздрагивать от запаха восточных духов, от этого пряного, дурманящего сандала, стоило ему почудиться в безликом офисе. Перестала прокручивать в голове детали: блеск карих глаз напротив, тяжесть чужого тела, жар чужого дыхания. Перестала машинально проверять, не осталось ли на шее следов — багровых, стыдных, как печати греха. Но только почти. Сегодняшний вечер стал тому виной. Она задержалась в офисе до девяти, пока последний сотрудник не выскользнул в уличную морось. Усталость выжимала мозги, как мокрую тряпку, оставляя лишь гул и пустоту. Женя сидела, откинувшись в кресле, пила горький, остывший чёрный кофе, листала квартальные отчёты, в которых рябило от бесконечных нулей. Она думала о том, что сделка, та самая, с загадочной «Ниязбаевой» прошла, бумаги подписаны, юристы удовлетворены. Но осадок остался. Странный. Тягучий, как кисель. Он не имел отношения к финансам, он засел где-то под сердцем, ноя тупой, необъяснимой болью. В отвороте брючного кармана завибрировал телефон, разрывая тишину. Женя достала его, машинально бросила взгляд на экран, ожидая увидеть напоминание о встрече или нотификацию из банка. Незнакомый номер. Короткое сообщение без подписи, без единого слова — только видеофайл. Иконка застыла серым прямоугольником на ярком фоне обоев. Она нажала на воспроизведение, не успев подумать, не успев испугаться. И замерла, обратившись в соляной столп. На маленьком экране, подрагивающем в её внезапно ослабевших пальцах, — она сама. Полумрак переговорной, знакомые очертания стола, и она, лежащая на диване, в позе, полной безвольной, унизительной капитуляции. Одежда расстёгнута, обнажая кружево бюстгальтера, голова запрокинута, открывая беззащитное горло. Тонкие пальцы зарылись в чьи-то светлые волосы. Лица второго человека не видно, но видно всё остальное: как она, Женя, эталон сдержанности, выгибается дугой, как стонет, прикусывая губу, как её обнажённые бёдра, блестящие в свете офисных ламп, жадно сжимают чужую талию, притягивая ближе. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о дубовую столешницу, звук получился тупой, погребальный. — Блять… — прошептала она в гулкую тишину кабинета. Одно короткое, грязное слово вместило в себя весь ужас. Рука, дрожа, подняла трубку. Экран предательски светился. Следом, секунда в секунду, пришло новое сообщение, и каждое слово било наотмашь. «Завтра. 20:00. Склад на Вермонт-авеню, 47. Придёшь одна — видео не уйдет в совет директоров. Придёшь с полицией — уйдет в открытый доступ». Женя перечитала три раза, чувствуя, как дорогой кофе подступает к горлу. В голове, в висках, в кончиках пальцев стучало одно имя, отдаваясь набатом: «Это она. Это Алёна. Это она». Руки дрожали так, что она едва попала по кнопке вызова. Набрала номер. Длинные гудки тянулись бесконечно, упираясь в стену равнодушной тишины. Не отвечают. Лишь бездушный голос автоответчика предложил оставить сообщение. И почти сразу — ещё одно, добивающее: «Не звони, жду».

***

На следующий день Женя ехала на Вермонт-авеню одна. Город за окном автомобиля проплывал серой, размытой массой, пешеходы жались к стенам домов, прячась от мелкого, нудного дождя, барабанившего по крыше. Она не позвонила в полицию. Потому что вызвать полицию — значило признать, подписать под протоколом, что она, глава департамента, гордость компании, позволила себе быть использованной в переговорной во время официальной встречи. Потому что совет директоров — эти старые консервативные козлы с их двойной моралью и липкими взглядами — только и ждали повода скинуть её с нагретого, выстраданного кресла, разорвав карьеру в клочья. Но была и третья причина, в которой Женя боялась признаться даже себе: она хотела снова увидеть эти карие, наглые, ничего не боящиеся глаза и спросить, глядя в них: «Зачем? Зачем ты это делаешь?». Склад на Вермонт-авеню 47, оказался именно таким, каким рисовало его воображение, напуганное и разгорячённое одновременно. Громада из ржавого железа и битого кирпича, мёртвый исполин посреди индустриального кладбища. Железные ворота, покрытые многолетней копотью и потёками ржавчины, были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Слепые, выбитые окна зияли пустыми глазницами. Воздух внутри, неподвижный и густой, пах пылью, вековой грязью, машинным маслом и чем-то ещё — затхлостью. Где-то в глубине бесконечного, теряющегося во тьме ангара одиноким маяком горел единственный промышленный светильник, заливая небольшой участок пола жёлтым светом. Женя шла мимо штабелей пустых, рассохшихся ящиков, и её каблуки гулко, вызывающе цокали по выщербленному бетонному полу, эхо разносило этот звук под самыми сводами, словно отсчитывая секунды до приговора. Алёна сидела на столе. На высоком металлическом верстаке, который когда-то, в другой жизни, использовали для ремонта тяжелых механизмов. Она сидела, закинув ногу на ногу, и эта поза, полная небрежного, царственного покоя, контрастировала с грязным, угрюмым местом. Блондинистые волосы, тяжёлые и гладкие, были распущены, стекая по плечам расплавленным серебром. На ней были простые, но дорогие чёрные джинсы и белая майка с глубоким вырезом. Увидев Женю, замершую на границе света и тени, она улыбнулась. Медленно, с ленивым прищуром, растягивая губы, словно большая, сытая кошка, заметившая знакомую мышь. — Кто это у нас? — протянула она нараспев, и её голос прокатился по ангару, завораживая. — Послушная Женечка. Приятно снова видеть. Женя остановилась в трёх метрах, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Где запись? — её голос прозвучал ровно, холодно, словно она отчитывала нерадивого подчинённого. Всё, на что её хватило. — Удали её. Сейчас же. — Привет, кстати, — Алёна легко, беззвучно спрыгнула с верстака, приземлившись на подошвы тяжёлых ботинок. Движение было текучим, звериным. — Не хочешь для начала культурно пообщаться? Выпьем, например, кофе. Хотя в этом богом забытом месте кофе нет. Какая досада.. — Меня тошнит от одного твоего имени, — Женя шагнула вперёд, вступая в круг жёлтого света, и теперь её лицо, бледное, с горящими зелёными глазами, было полностью открыто. — Ты подмешала мне что-то тогда. В воду. Я знаю, что ты это сделала. Блондинка подошла ближе, и её ботинки тоже застучали по бетону. Она остановилась в опасной близости, в полуметре, и смотрела сверху вниз — она была чуть выше, и это раздражало. Смотрела изучающе, с тенью превосходства. — Я? Ты что? — её голос звучал наигранно-удивлённо, она даже слегка приоткрыла рот, изображая оскорблённую невинность. — Я бы никогда на такое не решилась, ты меня переоцениваешь. — Не ври мне, — челюсти Жени сжались так, что заныли зубы. — По-твоему, я всегда так таю от любого прикосновения незнакомой конкурентки? Алёна наклонила голову к плечу, словно разглядывая забавную диковинку. Карие глаза, окружённые красивыми ресницами, блестели в скупом полумраке. — Не знаю, — она сделала ещё полшага, бесшумно, крадучись. Теперь их разделяли лишь сантиметры, наполненные электричеством. Женя почувствовала запах — другой, не восточный, не тот, из воспоминаний, что мучил её ночами. Сегодня Алёна пахла иначе: дорогой кожей, чем-то горьковато-цитрусовым и морозной свежестью. Запах свободы и опасности. — Может быть, только от меня. Это такая честь. — Отойди от меня, — Женя отступила на шаг, и эхо от её каблука прозвучало как выстрел. — Ты безнравственная, аморальная тварь, готовая на всё ради денег! Таким, как ты, не место в нормальном мире, вы должны вымирать! Знаешь? Алёна рассмеялась. Коротко, хрипло, и смех этот заметался под сводами склада, пугая невидимых голубей. — Тише, тише, — она подалась всем корпусом вперёд, вторгаясь в личное пространство, и Женя снова отступила, пока её спина не упёрлась в рифлёную стену огромного холодного контейнера. Пути к отступлению были отрезаны. — Ты просто завидуешь, не так ли? Все эти «хорошие» люди, зажатые в тисках правил, всегда завидуют плохим. Потому что не могут позволить себе такой роскоши — просто брать то, что хочется. — Я никогда не захочу быть похожей на тебя, — Женя упёрлась ладонями в чужую грудь, пытаясь оттолкнуть эту живую стену из мышц и уверенности. Та даже не покачнулась, стояла, будто вкопанная. — Мои родители хорошо меня воспитали. У меня есть принципы. Алёна перехватила её запястья одним ловким, неуловимым движением. Длинные, сильные пальцы сомкнулись стальными обручами, сжали кости. — Воспитывали раздвигать ноги на важных заседаниях? — она усмехнулась, глядя прямо в зрачки, и в этой усмешке не было ни злости, ни веселья, лишь опасное, всезнающее превосходство. — Забавно. Женя рванулась, вложив в этот рывок всю ненависть и страх. Бесполезно. Алёна держала крепко, как капкан. — Отпусти, — прошипела Женя, чеканя каждый слог. — Хочешь подраться? — Алёна наклонилась к самому её уху, горячее дыхание обожгло мочку, губы почти коснулись нежной кожи за ухом. — Настолько уверена в своих силах? — Отпусти, я сказала. Кареглазая не отпустила. Напротив, она одним резким движением завела руки Жени за спину, выгибая её и заставляя прижаться грудью к ней. Что-то холодное щёлкнуло, обхватив запястья. Металл наручников — холодный, грубый, окончательный. Женя дёрнулась, пытаясь вырваться из стального захвата. Металл звякнул, впился в нежную кожу, причиняя жгучую, мгновенную боль. — Ты… — она задохнулась от прилива такой чистой, бешеной злости, что в глазах потемнело. — Ты совсем с ума сошла? — Спокойно, — Алёна отошла на шаг, с видом художника, оценивающего свою работу. Руки Жени теперь были беспомощно пристёгнуты за спиной, что делало её позу вызывающе уязвимой. — Это только для того, чтобы наш разговор прошёл лучше. Честно. — Какой, нахуй, разговор? — Женя попыталась дотянуться до кармана, где лежал телефон, но скованные руки лишь беспомощно царапали ткань. — Ты меня за дуру не держи! Я знаю, что ты что-то мне подмешала в прошлый раз. Алёна прошлась вокруг неё медленным, ленивым, гипнотизирующим шагом. Хищник, изучающий загнанную в угол добычу. — Даже если так, — она остановилась за спиной Жени, и та кожей почувствовала жар, исходящий от её тела. Голос зазвучал прямо над ухом, интимный, низкий. — Что ещё происходит с твоим телом от моего имени? А? Женя почувствовала, как кончики пальцев блондинки, едва ощутимо, прошлись по задней стороне её шеи. Легко, как пёрышко, убирая выбившиеся пряди красных волос. По коже немедленно побежали мурашки, предательские, острые, разбегаясь от затылка к плечам. Она стиснула зубы до хруста. — Ничего не происходит, — отрезала она. — Убери свои грязные руки. — Врёшь, — Алёна провела кончиками ногтей вниз по позвоночнику, чуть надавливая, через тонкую ткань рубашки, до самой талии. Дорожка огня прошла вслед за ними. Женя дёрнулась, пытаясь отодвинуться, но ржавый контейнер сзади был неумолим. — Я вижу, как ты напряглась. И поверь моему опыту, это не от страха. — С чего ты взяла? — Женя с вызовом повернула голову, пытаясь поймать её взгляд. Алёна обошла её, словно модель на подиуме, и встала напротив. Взяла двумя пальцами за подбородок, властно, почти больно, и подняла лицо Жени вверх, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — С того, что ты не кричишь, — сказала она почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — С того, что не позвала полицию. С того, что пришла сюда одна, как я и просила. Ты хочешь меня, Женечка. Так же, как в прошлый раз. Просто боишься себе в этом признаться. — Иди ты нахуй, — выплюнула Женя, чувствуя, как горят щёки. Алёна лишь усмехнулась, ничуть не оскорбившись. Пальцы на подбородке сжались сильнее, оставляя красные отметины. — Грубо, — она наклонилась ещё ближе, так что их дыхание смешалось, и Женя могла видеть золотистые искорки в глубине её карих радужек. — Но мне нравится. И отстранилась резко, оставив зеленоглазую хватать ртом спёртый воздух склада. В груди колотилось так сильно, что, казалось, рёбра треснут под этим напором. — Зачем я тебе? — спросила Женя, пытаясь вернуть голосу хотя бы подобие твёрдости. — Чего ты добиваешься всем этим цирком? Запугать? Унизить? Чего? Блондинка отошла обратно к верстаку, облокотилась о его край, закинув ногу на ногу. Вся её поза источала расслабленную, ленивую силу. — Давай поговорим честно, — сказала она. — Ты же хочешь знать, кто я на самом деле? — Ты — представитель компании, — Женя нахмурилась. — Или нет? — Нет, — Алёна покачала головой, и светлые волосы качнулись, блеснув в свете лампы. — Я никто. Подделка. Фальшивые документы, фальшивые юристы, фальшивая сделка. Всё это постановка. Женя замерла, перестав дышать. — Что? — Ты прекрасно слышала, — Алёна пожала плечами, словно речь шла о погоде. — Документ, который ты подписала в прошлый раз, ничего не значит. Он не имеет юридической силы. Я просто… проверяла тебя. — Проверяла? — Женя рванула руками, и наручники жалобно звякнули. — Ты ебала меня в переговорной, ради проверки? Ты сейчас серьёзно? — Не кричи, — Алёна приложила палец к своим губам, призывая к тишине. — И да. И нет. Не совсем. — Ты врёшь каждым своим словом, — выдохнула Женя, теряя опору под ногами. — В прошлый раз я использовала один интересный препарат, — сказала Алёна небрежно, словно рассказывая рецепт коктейля. — Называется «Лазурный рассвет». Мои люди его долго и кропотливо разрабатывали. Он делает человека… невероятно сговорчивым. Устраняет барьеры, снимает любые блоки. Хочешь не хочешь — тело реагирует остро и подчиняется. Я хотела впервые протестировать его. На тебе. Женя с трудом сглотнула вязкую слюну. Во рту пересохло, словно его набили песком. — Ты… ты чудовище… психопатка.. — Сегодня ничего такого не будет, — перебила Алёна, оттолкнувшись от верстака и вновь приближаясь. — Никакой химии. Только ты и я. И, признаюсь честно, мне безумно интересно посмотреть, будешь ли ты так же таять без всякой дряни. — Не буду, — Женя выпрямилась, насколько позволяли скованные руки. — Даже не надейся. Алёна улыбнулась. Медленно, сладко, опасно. От этой улыбки веяло чем-то первобытным и неизбежным. — Посмотрим, — прошептала она, беря красноволосую за плечи. Одним резким, сильным движением она развернула её и толкнула вперёд, к верстаку. Женя, не удержав равновесия, споткнулась и упала грудью на шершавую деревянную столешницу. Удар выбил воздух из лёгких. Наручники за спиной не давали опереться на руки, делая её абсолютно беспомощной, распятой на этом импровизированном алтаре. — Ты... ты... — Женя попыталась встать, извиваясь всем телом, но Алёна тут же навалилась сзади, прижимая её всю, от лопаток до бёдер, к грязному столу. — Отпусти меня, блять!!! Быстро!! — Я только начала, — выдохнула Алёна прямо в её затылок, обдавая жаром, и от этого у Жени по спине пробежал озноб. Она прижалась всем телом, вдавливаясь в чужую спину. Женя чувствовала её всю, каждую линию, каждую выпуклость, через тонкую ткань майки. Чувствовала, как бёдра Алёны с силой вжимаются в её ягодицы, заявляя права, демонстрируя власть. — Что должно произойти в жизни у человека, — прохрипела Женя, упрямо пытаясь отодвинуться, вырвать хоть миллиметр свободы, — чтобы он пришёл к подобному? Чтобы он стал такой тварью? Кареглазая отстранилась ровно настолько, чтобы одним слитным движением перевернуть её на спину, словно тряпичную куклу. Женя оказалась лежащей на столе, лицом вверх, глядя в бесконечную тьму высокого потолка. Руки, зажатые под спиной, ныли от чудовищного напряжения. Алёна нависла сверху, опираясь руками по обе стороны от её головы, заслоняя собой весь мир. — Тебя так волнует моя жизнь? — она склонилась ниже, и их лица разделяли лишь сантиметры наполненного электричеством воздуха. — Я уже стала для тебя кем-то значимым? Уже не левым человеком в твоей жизни? — Ты никто, — выдохнула Женя, цепляясь за это слово, как за спасательный круг. — Ставлю на банальную проблему с родителями, — она вызывающе провела кончиком языка по пересохшей губе. — Угадала? — Не угадала, — Алёна хищно улыбнулась. — Тогда, наверное, мне стоит наказать тебя за такое оскорбительное предположение? — и она опустила голову, впиваясь зубами в нежную кожу чужой шеи. Не сильно, не до крови. Пробуя на вкус, дразня, проверяя реакцию. Женя замерла, не дыша. По всему телу, от укуса, прокатилась обжигающая волна жара, сосредоточившись внизу живота тянущей, сладкой болью. — Тебя уже, как я вижу, жизнь наказала, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, пытаясь не выдать голосом дрожь. Алёна подняла голову и посмотрела на неё сверху вниз. В карих глазах плясали черти, отблески лампы тонули в их бездонной глубине. — Да нет, — она усмехнулась, и в этой усмешке проскользнуло что-то почти человеческое. — Я встретила такую прекрасную даму, как ты. А вот тебе действительно не повезло… — Вау, почти комплимент, — Женя попыталась саркастически улыбнуться, но вышло криво, жалко. — Сколько ещё собираешься лицемерить? — Это искренне, — Алёна провела подушечкой большого пальца по её губам, обводя контур, чуть надавливая на нижнюю. Жест получился неожиданно нежным, интимным. — Да ты что, — Женя отвернула голову, разрывая контакт. — Да, моя дорогая, — Алёна властно взяла её за подбородок и вернула лицом к себе, заставляя смотреть глаза в глаза. Они замерли в этом напряжённом, звенящем противостоянии. Женя изо всех сил пыталась сохранить на лице холодное, отстранённое выражение, маску ледяной королевы, но под этим пристальным, всезнающим взглядом всё плыло, маска трескалась. Без всякой химии. Просто так. — У тебя хоть раз в жизни была любовь? — спросила Женя тихо, меняя тактику. — Настоящая, а не та мерзость, что ты делаешь. Ставлю на то, что нет. — Была, — ответила Алёна глухо, и её взгляд на мгновение затуманился, ушёл куда-то в прошлое. — У таких, как ты, её не может быть, — убеждённо отрезала Женя. — Наверное, та девушка… она бы меня возненавидела, — выдохнула блондинка и грустно, едва заметно, улыбнулась в пустоту. В этой улыбке не было ни триумфа, ни жестокости, лишь старая, застарелая боль. Женя замерла, вглядываясь в её внезапно изменившееся лицо. — Судя по твоим поступкам, — она осторожно продолжила, — скорее трудно наоборот тебя полюбить. — А я ведь уже очень давно не берусь за заказы, — Алёна вдруг сказала, возвращаясь взглядом к ней. — Мне хватает денег. Знаешь, почему я выбрала именно тебя? — Ну, просвети. Блондинка провела широкой ладонью по чужому животу поверх шёлка рубашки, медленно, чувствуя, как дрожат мышцы под тканью. Надавила. Женя дёрнулась, втянув воздух. — Мне показалось, — Алёна говорила медленно, почти задумчиво, — Что тебе не хватает искры. И той самой… любви в жизни. — И поэтому ты решила её мне разрушить? — Женя горько усмехнулась. — Верно. — Ты даже не пытаешься этого скрыть? — Женя покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Ты такая мерзкая. Блондинка не обиделась, не взорвалась. Вместо этого она вдруг неспешно, деловито расстегнула верхнюю пуговицу рубашки Жени. — Что ты делаешь? — зеленоглазая напряглась всем телом, как струна. — Впервые в жизни у тебя был по-настоящему хороший секс, — Алёна расстегнула вторую пуговицу . — Разве не так? Может, скажешь спасибо? — У меня был парень, — Женя попыталась сесть, вырываясь из этой унизительной позы, но блондинка надавила на плечи, пригвождая обратно к столу. — Довольно долго. — А, этот, как его, Даня, — Алёна усмехнулась, блеснув глазами. — Знаю такого. — Стоп, — Женя замерла, и внутри всё оборвалось. — Откуда? Алёна наклонилась к самому её уху, и её губы почти касались красных прядей. — Он же у меня тебя и заказал, — прошептала она интимно, почти нежно. — Я не говорила? Женя моргнула. В голове всё смешалось, поплыло, чувство реальности предательски пошатнулось. — Ты… ты поэтому… — Поэтому, — Алёна кивнула, отстраняясь. — Так что благодарить ему меня не за что. Женя вдруг резко, яростно дёрнулась всем телом, пытаясь боднуть её головой в лицо. Алёна с пугающей лёгкостью отшатнулась, избежав удара. — Спокойнее, — холодно сказала она. — Пошла ты! И все вы, блять!!! — выплюнула Женя, и в её глазах блеснули слёзы бессильной ярости. Алёна вздохнула, словно усталая нянька от капризного ребёнка. А затем схватила Женю за ворот шёлковой рубашки и рванула на себя с нечеловеческой силой. Ткань жалобно затрещала, пуговицы, словно жемчуг, разлетелись в разные стороны, застучав по бетонному полу. Женя осталась лежать с обнажённой грудью в кружевном бюстгальтере, тяжело дыша. — Ты… — она задохнулась от унижения. — Молчи, — Алёна прижалась горячим, жадным ртом к её открытой ключице. Провела широко языком, пробуя соль на коже. А затем укусила — сильно, оставляя багровый след. Женя невольно выгнулась навстречу, приподнимая бёдра. Непроизвольно. Чистая физиология. Просто тело отреагировало быстрее, чем отравленный страхом и гневом мозг. — Я знаю, дорогая, — прошептала Алёна, не отрываясь от её кожи, прокладывая дорожку из поцелуев и укусов вниз. — что у тебя чертовски много скандалов, связанных.. так сказать, с твоей истинной личностью. Которые ты постоянно заминаешь. Женя замерла, и её сердце пропустило удар. — Ты… ты о чём? — Тебя постоянно видят с девушками, — Алёна подняла голову и посмотрела в глаза, сканируя, считывая самую душу. — В лесби-барах. Ты репостишь видео с этой темой. — У меня был парень, — нервно усмехнулась Женя, но усмешка вышла жалкой. — Да, в этом и главный вопрос, — Алёна провела пальцем по её влажной нижней губе. — Были ли ваши отношения настоящими? Или это был спектакль для публики? — Я не настолько сумасшедшая, чтобы с кем-то годами встречаться, не имея чувств, — Женя отвернула голову, пряча взгляд. — Тогда почему вы расстались? — светловолосая женщина приблизилась, и её голос стал вкрадчивым, как у змея-искусителя. Красноволосая молчала, глядя куда-то в тёмную, бездонную пустоту угла склада. Тишина звенела. — Ты кто такая, чтобы я тебе всё рассказывала? — наконец выдавила она из себя. Алёна взяла её за подбородок и властно повернула к себе, заставляя смотреть только на неё. — Ты такая лгунья, Женя, — сказала она тихо, с расстановкой. — Похуже меня будешь. — Хуже тебя уже никого не будет, — прошептала Женя в ответ. — Я знаю, что ты была с ним исключительно ради выгоды, — Алёна не отпускала её лицо, буравя взглядом. — А на самом деле не любила его. Использовала влюблённого мальчишку. Чем ты лучше меня? — Тем, что я не испытываю к тебе ничего, кроме ненависти, — выдохнула Женя, и это было единственное оружие, которое у неё осталось. Алёна на секунду замерла. Потом улыбнулась — странно, почти грустно. — Это даже хуже, — сказала она. — Ведь ты разбила его сердце. А я твоё — нет. — Ты ничего не знаешь, — Женя вновь рванула руками, и наручники лязгнули. — Ты не была в тех отношениях. — Я веду к тому, что мы не так сильно различаемся, Женечка, — Алёна отпустила её подбородок и провела ладонью по её пылающей щеке. — Быть похожей на тебя — самое худшее наказание в моей жизни, — прошептала зеленоглазая. Алёна рассмеялась. Коротко и сухо. — Чёрт, а ведь ты такая красивая, — она покачала головой, любуясь. — Просрала потенциал в никуда. Подкупала людей, да? — Нет никаких доказательств, — Женя сжала зубы. — Говорят, ты наняла кого-то, чтобы убрать ненужных людей, — кареглазая склонила голову к плечу. — Откуда ты… — Женя замерла. — Мы вращаемся в схожих сферах, — Алёна небрежно пожала плечами. — Я пробовала, но мне не понравилось. Убийства — это слишком муторно. — Ты ещё и убийца? — Женя смотрела на неё с заново проснувшимся ужасом. — Всё в прошлом, — Алёна легкомысленно махнула рукой. — Теперь я исправилась. Доставляю девочкам вроде тебя удовольствие. Никакого вреда для общества. — Иди в стрипушню с такими талантами, — выплюнула Женя. — Зачем тебе я? Алёна потрепала её по голове, словно нашкодившего щенка. — За тебя очень хорошо заплатили, — сказала она. — Думаю, ты того стоишь. Я бы тоже разозлилась, если бы ты меня бросила. — Не волнуйся, — Женя дёрнула головой, вырываясь из её руки. — Я тебе даже шанса не дам. — Сделаю вид, будто мне ужасно жаль, — Алёна усмехнулась, но как-то вымученно. — Хорошо? — Плохо скрываешь свою симпатию ко мне, — вдруг сказала Женя, сама удивляясь своей смелости. Алёна замерла, и её рука повисла в воздухе. — Что? — Слишком глубоко копаешь, интересуешься моим прошлым, ориентацией, отношениями, — Женя смотрела на неё в упор, немигающим взглядом. — Не слишком ли это для простого заказа? Алёна нахмурилась, впервые выглядя растерянной. — Ты просто… показалась мне.. интересной. — Это и есть симпатия, идиотка, — усмехнулась Женя. Впервые за вечер она почувствовала крохотную, шаткую власть. — Убеждаешь меня в том, что я к тебе неравнодушна, — блондинка покачала головой. — Какая внимательная и заботливая. — Указываю на твои трещины в обмане, — Женя выпрямилась насколько позволяли наручники. — Врёшь самой себе. Алёна смотрела на неё долгих пять секунд. В ангаре повисла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода. А потом она вдруг резко, яростно наклонилась и впилась в её полуоткрытые губы поцелуем. Женя не ответила, но и не отстранилась. Просто замерла в звенящем оцепенении, чувствуя, как горячий, требовательный чужой язык вторгается в её рот, как чужие зубы кусают нижнюю губу, вырывая тихий стон. Алёна целовала так, будто хотела выпить её досуха, забрать всё тепло, всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку. Потом отстранилась, тяжело, судорожно дыша. — Ты… — прошептала она, и её голос сел, став хриплым и беззащитным. — Ты с ума меня сводишь. — Я ничего не делаю, — ответила Женя хрипло. Губы горели, припухшие, искусанные. — Именно поэтому, — Алёна снова прижалась к ней, теперь медленнее, вжимаясь всем телом, будто искала укрытия. — Именно потому, что ты ничего не делаешь. Она укусила Женю за шею, в ямку между ключиц, где билась тонкая голубая жилка. Сильнее, чем в прошлый раз. Женя громко выдохнула. — Ты пахнешь… — Алёна втянула носом воздух у её виска, зарываясь лицом в красные волосы, — Я запомнила этот запах. Не могла забыть четыре дня. — Отцепись… ты, блять… — прошептала Женя без всякой уверенности в голосе. Светловолосая провела языком по свежему укусу, зализывая боль. А потом подняла голову и посмотрела прямо в глаза. — Хочешь, чтобы я ушла? Женя молчала. Смотрела в ответ, и в её изумрудных глазах боролись страх, ненависть и что-то ещё — тёмное, постыдное, голодное. Внутри всё горело, всё плавилось. Без всякого «Лазурного рассвета». Просто от того, как Алёна тяжело дышала в её искусанные губы. Как её пальцы, горячие и жадные, сжимали талию. — Я задала вопрос, — Алёна надавила бёдрами на её разведённые бёдра. — Не хочу, — выдохнула Женя. И сама до смерти испугалась того, что сказала. Алёна улыбнулась. Победно, но с тенью какого-то странного, запредельного облегчения. И снова поцеловала, на этот раз мягче, давая возможность ответить. Теперь Женя ответила. Сдалась. Открыла рот, впуская её язык, сплетая его со своим. Вкус этого поцелуя был как горький кофе и что-то приторно-сладкое. Руки за спиной сводило от напряжения, плечи ныли, но она почти не чувствовала этой физической боли. Только жар. Только жажду. Светловолосая оторвалась от её губ, спускаясь поцелуями ниже, по подбородку, по горлу, к ключице, к груди, обтянутой тонким кружевом. — Сними наручники, — попросила Женя, и её голос дрогнул. — Нет, — Алёна подняла на неё взгляд. — Не сейчас. — Почему? — Потому что ты можешь меня ударить или сбежать, — Алёна усмехнулась, но без прежней злости. — А я хочу, чтобы ты не могла. — Ты психопатка, — повторила Женя беззлобно, почти нежно. — Ты уже это говорила, — Алёна медленно расстегнула пуговицу на её строгих брюках. — Я запомнила. Она стянула их вниз вместе с кружевными трусами. Резко, одним нетерпеливым движением. Женя ахнула от холода и от собственной наготы, такой полной и беззащитной. Алёна отступила на шаг, разглядывая её. Красноволосая лежала на грязном верстаке, как ожившая картина: шёлковая рубашка разодрана в клочья, грудь в дорогом кружеве высоко вздымается, бёдра обнажены, ноги раздвинуты, а руки в холодных наручниках бесполезно заведены за спину. Луч света падал на её бледную, словно светящуюся в полумраке кожу. — Неплохо, — выдохнула Алёна, и в её голосе звучало искреннее восхищение. — Заткнись, — прошептала Женя, краснея. — А то что? — Алёна снова нависла над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы. — Что ты сделаешь? Она взяла Женю за бедро, властно раздвинула ноги шире, встала между ними, и зеленоглазая почувствовала грубую ткань её джинсов на своей обнажённой коже. — Я не буду трогать тебя там, — сказала она. — Пока что. — Тогда.. что ты.. делаешь? — Женя тяжело дышала, её грудь ходила ходуном. — Дразню, — Алёна провела пальцами по внутренней стороне бедра, бархатистой и дрожащей. Остановилась в миллиметре от самого чувствительного, горячего места. — Смотрю, как ты горишь. — Я не горю, — выдохнула Женя, закрывая глаза. — Врёшь, — Алёна наклонилась и поцеловала её в низ живота. Горячим, широким языком провела по напряжённым мышцам пресса. Женя дёрнулась, и с её губ сорвался сдавленный всхлип. — Я чувствую, как ты дрожишь. Алёна поднялась. Снова поцеловала в губы — медленно, сладко, с оттяжкой. Пальцами вцепилась в красные волосы, оттянула назад, открывая беззащитное горло. — Скажи, — прошептала она в приоткрытые губы. — Скажи, что хочешь меня. — Не скажу, — упрямо ответила Женя. Алёна укусила её за нижнюю губу. До капли крови, выступившей маленьким рубином. — Скажешь, — пообещала она, и её голос вибрировал от желания. — До утра ещё далеко. И поцеловала снова. Женя задыхалась в этом поцелуе, как тонущий в океане. Блондинка вцепилась в её волосы, тянула, кусала губы, не давала ни секунды на вздох. Потом отстранилась, тяжело дыша, и провела большим пальцем по мокрой от слюны нижней губе Жени. — Ну, расскажи мне про своего парня, — голос низкий, хриплый, пробирающий до мурашек, — А то я уже начинаю ревновать. Женя усмехнулась, не разрывая зрительного контакта. Горько, с вызовом, но уже без прежней ненависти. — Обойдёшься. Алёна не обиделась. Вместо этого на её лице расцвела странная, почти мечтательная улыбка, и она невесомым движением провела пальцем по своей собственной ключице. Это был жест не соблазнения, но воспоминания. — У меня вот была девушка… — сказала она игриво, растягивая слова. — Очень красивая, очень.. И она изменила мне. Представляешь? Женя смотрела на неё, пытаясь понять, где заканчивается игра и начинается правда. В карих глазах плескалась новая, ранее невиданная эмоция — обнажённая, старая боль. — Я бы тоже тебе изменила, — бросила Женя. Алёна наклонила голову, и её улыбка стала шире и острее, как лезвие того ножа. — Тогда ты бы так же унизительно ползала на коленях, вымаливая прощение. — Я бы скорее сдохла, — огрызнулась Женя, дёрнув скованными руками. — Это само собой, — блондинка усмехнулась с ледяным спокойствием, и это спокойствие испугало Женю больше, чем любая угроза. Красноволосая замерла, и в голове что-то с холодной ясностью щёлкнуло. — Не говори мне, что… — Что я её убила? — голос Алёны стал глухим, ушёл в землю. — Я и не говорю. Я этого не делала. — Я бы тебе поверила, — выдохнула Женя и сама не поняла, правда это или спасительная ложь. Кареглазая провела пальцами по её щеке, спустилась к напряжённой шее. — Я заказала другого человека, — сказала она обыденным, будничным тоном. — Я не могла смотреть на её… расправу. Всё же, чувства как-никак остались. Зеленоглазая ощутила, как всё внутри обрывается в ледяную бездну. Дыхание перехватило. — Что ты сделала? — шёпот сорвался с губ. — Ты, блять… ты… — Психопатка, — закончила за неё Алёна, и её глаза блеснули опасным огнём. — Повтори ещё раз, это уже начинает заводить. Она сжала челюсть Жени — крепко, хищно, пальцами вдавилась в кость. Другой рукой легла на беззащитное горло, не душа, но чувствуя, как под ладонью колотится чужой пульс. — Ну же, повтори, — прошептала она в самые губы. Женя дышала через раз, и глаза её защипало от злых, бессильных слёз. — Конченая… блять… психопатка… — выдавила она по слогам. Алёна отпустила челюсть и с неожиданной нежностью погладила большим пальцем красные следы на коже. — Вот видишь, — хмыкнула она, — тебя не так уж сложно сломать. Почему у Дани не получилось? Женя молчала, отвернувшись к стене, пряча слезы. — Ты ведь даже не подозревала, что этот милый мальчик может так жестоко отомстить? — Алёна приблизилась губами к её уху, дышала горячо и размеренно. — Думала, он просто проглотит обиду и уйдёт в закат? Женя стиснула зубы так, что заныли скулы. В груди клокотала ярость пополам с отчаянием. — Глупая, наивная девочка, — прошептала кареглазая. — Всё всегда возвращается бумерангом. И опустила руку вниз. Между разведённых ног Жени. Коснулась самого центра — резко, властно, без предупреждения. Женя дёрнулась всем телом, и из горла вырвался сдавленный, жалкий всхлип. — Не знаешь такую поговорку? — усмехнулась Алёна, водя пальцами по горячей, предательски мокрой плоти. — Тогда тебе… — Женя прогибалась в спине от чужого прикосновения, пытаясь удержать остатки разума, — тебе вернётся твоё грёбаное убийство! Алёна замерла. Мгновенно. Отстранилась и сунула руку в карман чёрных джинсов. Металлический щелчок был подобен выстрелу в тишине ангара. Складной нож. Маленький, чёрный, с ужасающе узким, бритвенно-острым лезвием, тускло блеснувшим в свете лампы. — Или, может быть, два? — спросила она тихо, покручивая нож в пальцах с ловкостью фокусника. Женя увидела сталь. Внутри всё оборвалось и рухнуло в пропасть. Она попыталась отползти, вжаться спиной в стол, но руки за спиной, а ноги раздвинуты — пути к отступлению не было. Страх сковал тело ледяной коркой. — Подожди… — голос предательски задрожал. — Пожалуйста, положи его туда, где он лежал. Всё ведь было хорошо… Не надо… Алёна приблизила нож к её горлу. Холодное лезвие коснулось бьющейся жилки — легче перышка, но смертоноснее яда. Капля пота скатилась по виску Жени. Алёна вдруг тихо, раскатисто рассмеялась. — Ты такая сексуальная, когда боишься, — выдохнула она с искренним восторгом. — Господи, смотрела бы и смотрела. Она убрала нож, и раздался щелчок запираемого лезвия. Бросила его на стол рядом с бедром Жени, и он звякнул о дерево. И тут же, не меняя позы, без перехода, ввела внутрь палец — глубоко, резко, заполняя пустоту. Женя охнула, выгнувшись дугой. От облегчения, от неожиданности, от нового, неконтролируемого жара, который растёкся по венам расплавленным свинцом. — А на самом деле, — блондинка двигала пальцами медленно, мучительно, — твой Даня заказал твоё убийство. Видимо, ты действительно задела его эго куда глубже, чем думала. Женя смотрела на неё расширенными глазами, в которых застыло неверие. — Ты же сказала, что больше не работаешь… — прошептала она. — Наврала, — Алёна усмехнулась, театрально прикрыв рот свободной рукой. — Ой. — Пожалуйста, — выдохнула Женя, и это было окончательное поражение. — Я сделаю всё, что ты захочешь. Всё, что угодно. Алёна наклонилась так низко, что их лица разделяли лишь сантиметры, и Женя утонула в запахе цитруса и кожи. — Да что ты? — спросила она с издевкой. И поцеловала. Долго, глубоко, проникая языком так же, как пальцами. Женя стонет ей в рот, сдаваясь окончательно и бесповоротно. Алёна отрывается, тяжело дыша. — Я не буду убивать тебя сегодня, — произносит она, глядя прямо в затуманенные зелёные глаза. — Но вот завтра… кто знает? Может, я передумаю и доведу дело до конца. Женя отчаянно сглатывает. — Я готова заплатить втрое, впятеро больше него. Что угодно, прошу, только послушай меня. Алёна изучает её лицо, как хирург перед операцией. — Если он узнает, что я оставила тебя в живых, — говорит она медленно, — знаешь, что со мной будет? — Я уеду из города, — Женя дышит часто, сбивчиво. — Уеду на другой конец мира, туда, где меня никто не найдёт. Алёна улыбается. И в этой улыбке — грусть, обречённость и что-то, похожее на нежность. — Как же я смогу прожить тут без тебя? И вставляет второй палец. Резко, глубоко, начиная двигаться быстрее, жёстче. Женя вскрикивает, и звук этот эхом разносится под сводами склада. Бёдра сами собой разъезжаются шире, умоляя о большем. — Вот видишь, — Алёна наклоняется к её уху, шепчет, не сбавляя темпа, — и ты уже без меня кончить не можешь. Мы совместимы. Женя дрожит, теряя связь с реальностью. Вся она — оголённый нерв. От пальцев внутри, от влажных звуков, от слов, от страха, который окончательно переплавился в чистый, животный жар. — Я… я могу… — выдавливает она сквозь стоны. — Когда думаешь обо мне? — перебивает Алёна, ускоряясь. — Угадала? Женя молчит, закусывая губу до новой крови, чтобы не закричать. — Никакой личной жизни, никакого удовольствия, — цедит она сквозь зубы, смотря сверху вниз. — Какая же ничтожная жизнь. Даже жалко. — У тебя не лучше… — выдыхает красноволосая, извиваясь на грязном столе. — Убийства, грязные деньги и фальшивые люди… Передавай психологу привет. Раздаётся звук пощёчины. Громкий, звонкий, как удар хлыста. Голова Жени дёргается в сторону, на белой коже расцветает красный след. Глаза наполняются слезами боли и унижения. Блондинка нависает над ней, хватает за подбородок, поворачивая лицом к себе. — Не забывай, кто сейчас в наручниках, — её голос — лёд. — Следи за языком. Женя смотрит на неё. Из зелёных глаз текут слёзы, но они не сломлены. В них горит вызов. — Сделай уже что-то, — вдруг хрипло, низко говорит она. — Давай, если ты такая смелая. Или только языком работать умеешь? Алёна замирает, смотрит на неё долгую секунду. Потом улыбается — широко, опасно, предвкушающе. — О-о-о, — тянет она, и этот звук страшнее крика. — Заговорила. Она вытаскивает пальцы, и Женя всхлипывает от внезапной, мучительной пустоты. Светловолосая хватает её за бёдра, грубо, сильно, и одним движением переворачивает на живот, словно безвольную куклу. Женя оказывается лицом вниз, щекой на холодной столешнице, кожа прилипает к пыльному дереву. Скованные руки заведены вверх, делая позу предельно уязвимой. Алёна наваливается сверху, прижимая её к столу всем своим телом. Жар от неё исходит нечеловеческий. Она прижимается губами к затылку Жени, к спутанным красным волосам, и шепчет так, что у той по спине идут мурашки: — Будешь кричать — я не остановлюсь. Обещаю.