сон длиною в ночь

Когда Самура раскрыл глаза, первым, на что он наткнулся взглядом, был слабый огонек. Масляная лампа. Они иногда использовали такие, чтобы сберечь батарейки в обычных, пытались экономить на всем. Маленькое пламя плясало за стеклом, и он, словно завороженный, наблюдал за ним — за тем, как изгибалось оно, словно и правда танцуя. Но потом к нему медленно вернулись все чувства, воспоминания. Он вспомнил морской бриз, ударивший в нос, сладостный запах цветов, вспомнил Согу, стоявшего на обломке башни и смотревшего на них, словно на насекомых. Его глаза были черными, словно сама ночь, и от этого взгляда хотелось спрятаться, убежать — словно он был не бойцом первого эшелона, а маленькой мышью, что почуяла рядом сову. Но сейчас он был не на цветочном поле, а в тесном маленьком помещении, единственным источником света в котором была масляная лампа. Лежал на чем-то. Не слишком мягком, но и не на голом дереве. В войну это было принято называть «комфортным». Видимо, его шевеление заметили, потому что весьма скоро рядом раздался шорох ткани, а потом — несколько шагов. Стоило Самуре моргнуть, как перед ним оказалось крайне знакомое лицо с выбеленными хлором волосами — Ибуки. Ибуки смотрел на него бесстрастно, словно Самура все еще спал, а потом выпрямился и кивнул в темноту. — Ладно, оставляю его на тебя. Затем рядом появился Уруха. Уруха… Йодзи, Йодзи. Он был так молод; даже сейчас, с черными тенями на лице от пляшущей масляной лампы, он все еще казался слишком юным для всего дерьма, что происходило. Зачем ты втянул его в это, Самура? Зачем привез с собой в столицу, зачем дал Рокухире его увидеть? Лучше бы тот меч достался Нацуки; Нацуки желал драться бок о бок с братом. Самура же никогда не желал видеть, как мальчик, с которым он рос бок о бок в додзе, из юного цветка превращался в дикого волка. Казалось, сейчас оскалит зубы, и вцепится в глотку. Все они так делали. Волчата. Дети войны. Он тихонько застонал, понимая, как ломило все тело, а потом попытался сесть. Уруха тут же вцепился тонкими пальцами ему в плечи и заставил лечь обратно, и только сейчас Самура понял — рубашку у него тоже отняли. — Дать попить? — Что случилось?.. — проигнорировал его Самура, и Уруха удивленно моргнул. — Ах да. Ты и не помнишь. Бой закончился. Он не стал говорить о том, с кем шла схватка, но Самура его понял. Он расслабил плечи, демонстрируя, что больше не собирался вскакивать с места, но пальцы Уруха не убирал, словно боясь, что он все равно это сделает. Так близко было видно морщинки в уголках его глаз, на лбу. Война быстро меняла молодых, сильно старила. Самура знал это и по себе. Он видел, как мучительно Уруха закусил губу. Как его пальцы барабанили по плечам Самуры, царапая неровно обрезанными ногтями. Даже задетый войной, в нем оставалось что-то юное, цветущее. Что-то, он не сгубил еще своим решением познакомить его с Рокухирой. Но глупо было винить Рокухиру — во всем была виновата война. — Ты вылечил всех нас… и потерял сознание от изнеможения. Слишком много раз использовал клинок. Ибуки-сан тащил тебя на своей спине. Мы сейчас в безопасности, в лагере недалеко от побережья, — Уруха взглянул на него странно, словно сомневаясь, а потом мягче произнес. — Ты весь день не просыпался, но, вижу, и этого было недостаточно. Отдохни. Ты сильно устал. — А ты… разве нет? На лице Урухи так и читался скептичный вопрос — устал ли я? Но он выглядел немного свежее, чем сразу после боя. От него пахло мылом, чистые волосы, не собранные в хвост на затылке, разметались по плечам. Даже одет он был иначе, в чистое, не в том, в чем сражался: футболку с чужого плеча, явно больше, чем ему было нужно. И блеск в глазах… Нет, подумалось, он уже отдохнул. Он уже принял все и пережил это. Окончательно обратился диким волчонком. Было видно по глазам, по этому блеску. Стольких убил… а этот яркий изумруд не погас, лишь заблестел с новой силой. Вспомнился тот Йодзи, с которым они когда-то встретились в додзе. Совсем маленький, грозно сводивший брови на переносице. Сын актрисы, он привык, что все с ним нянчились и баловали, а Самура сказал ему — я черно-белое кино не смотрю, это что-то для динозавров. Тогда начали появляться первые цветные телевизоры. Йодзи рассвирепел… Но потом они жили вместе, бок о бок, под руководством Сиракая. Ели, тренировались. Спали. Иногда Йодзи приходил к нему, забирался под одеяло, и Самура рассказывал ему всякие глупости. Вместе они прятали сигареты, потому что Сиракай и не думал, что Йодзи ему помогает. Йодзи… Йодзи, прости меня… Лучше бы я не брал тебя с собой в столицу. Лучше бы этот изумруд остался незапятнанным кровью. Зеленый и алый. Его цвета. Уруха склонил голову набок, а потом причмокнул. — Я уже выспался. Даже послал весточку Нацуки. — И как… ты? После всего этого? Когда в него впился яркий зеленый, Самура вздрогнул. В глазах Урухи не читалось сомнений, страха или сожаления. Вообще ничего. Так смотрели волки — осторожно, почти голодно, но со знанием, что он был тут верховным хищником, что он заканчивал пищевую цепочку здесь. — Да что уж тут переживать? Двести тысяч за считанные секунды. Полный остров трупов. Их долгой изнурительный бой… И Уруха просто ответил — почему я должен об этом думать? Волчонок, точно. Ты сделал его таким. Это ты виноват. Сиракай убьет тебя, и это будет справедливая кара, потому что ты стал причиной, почему этот чистый светлый ребенок обернулся очередной тенью. В глазах стало мутно, и это не укрылось от Урухи. Он замешкался — в нем остались старые черты, привычки. Что-то от поведения того Урухи, с которым Самура жил бок о бок в додзе Сиракая. Что-то от его светлого чистого Йодзи. — Да что ты расстраиваешься? Мы, конечно, не успели, но в итоге все равно его схватили. В смысле, Согу-сана. Не переживай, Самура-сан. Дальше все будет лучше. Он сказал это уверенно, но Самуре подумалось — ничего лучше не будет. В итоге он просто закрыл глаза. Не хотелось этого видеть. Уруха же явно расценил это, что он все еще был слишком уставшим. Посидел рядом немного, и Самура слышал, как он дышал, как шуршала одежда — ему всегда было сложно усидеть на месте ровно. Потом постель рядом вдруг прогнулась под чужим весом, а потом в бок уперлось что-то теплое. Как в детстве, да? Самура не сдержал крошечной улыбки, но натужной — все же, это было совсем не то. Тогда к нему прибегал ребенок, чтобы спрятаться от кошмаров. Теперь это Йодзи… нет. Теперь Уруха пришел к нему, чтобы (видимо?) помочь. Тот явно заметил крошечную полуулыбку и торопливо пояснил: — Ну-у-у… сейчас уже все равно вечер. Почти ночь. Да и я думаю, если я за тобой не пригляжу, то кто-то, кому ты очень дорог, сильно расстроится, что ты себя не бережешь. Инори, да?.. — Тебе снилось что-то дурное. Бой, да? Помнишь, как в детстве делали? До войны. Я приходил к тебе, мы спали бок о бок… Помогало от кошмаров. Ты поэтому и чувствуешь себя уставшим. Из-за плохих снов! Но я тебе помогу. Как ты мне раньше. Окей? Самура ничего не ответил. Он лишь плотнее закрыл глаза, надеясь, что Та Сцена, Тот Бой не будет стоять у него перед глазами. Ощутил, как Уруха взял его за руку, а потом потянулся вперед, прижал его к себе ближе, положив руку на затылок, и Уруха пискнул; но не стал противиться, будто этого и ждал. Как в юности, верно. Когда все было хорошо, а жизнь казалась светлой, с тысячей возможностей. По лицу пробежались теплые пальцы, по линии свежих морщин. Ах, Йодзи. Ты обернулся волком, но даже став хищником, все же сохранил в себе ту доброту. Немного, но смог. Я же прогнил окончательно. Мои руки по локоть в крови, моя карма очернилась на тысячу поколений. Мне так жаль, что я втянул тебя в это. Йодзи, Йодзи… Под боком, уткнувшись носом ему в шею, сладко устроился волчонок. Волка можно приручить, но он останется хищником. Может, он просто приоткрыл его истинную природу. Самуре хотелось извиниться, но он знал, как бесполезно это было. Уруха уже нашел свое счастье. Идеальный маленький солдат, непоколебимый и опасный. — Отдохни, Самура-сан, — прошелестел голос у него над ухом. — В этот раз кошмары отгоню я.