Улыбайся

Сколько не сделай доспехов-орудий,

Мы всё ещё хрупкие

Всё ещё люди

//

Бюро – Всё ещё люди

      Илья уже чувствует на своей шее эту медаль, которую ему не пророчит разве что ленивый, но почему-то даже сейчас – существуя только в массовых фантазиях – она не ощущается наградой, наоборот – удавкой. Она перетягивает глотку, и хочется заорать от того, насколько ему страшно и больно, но голосовые связки тоже попадают в эти тиски, и всё, что он в итоге может – это просто беззвучно открывать и закрывать рот, как дурацкая красно-белая рыба из аквариума младшей сестры.        А ещё улыбаться. Илья может потрясающе улыбаться.       До трещинок по краешкам губ, до отвратительно-сладкого отражения в зеркале.        Улыбаться-улыбаться-улыбаться.        Илья не думает на русском – он американец до омерзения, но чёткое «блять» формируется в мыслях почти перманентно, стоит попытаться собрать себя в кучу и хотя бы на мгновение попробовать сделать вид, что не сходишь с ума.        «Ты сам это выбрал» — говорит мама, и Илье сначала кажется, что все её слова – это какая-то злая шутка.        Она перестаёт приходить на тренировки, находя кучу дел. Потом не приезжает на отборочные, после – даже не появляется на арене, когда Малинин выходит катать короткую на своей первой олимпиаде.        Илья улыбается.        Это больно, оказывается.        Сначала так, будто оторвали огромный кусок плоти в районе сердца – выдрали прямо до мяса и оголили кости. Позже, боль притупляется и остается только ноющая, саднящая рана, которая, кажется, уже никогда не затянется. Она кровоточит и болит, гноится, когда становится совсем плохо морально, но Илья привык не чувствовать боль, потому что каждый его прыжок, каждая мысль и каждый день – это ебаная боль, что окутывает с ног до головы.        Мама говорит, что боится за него. Что исчезла из жизни фигуриста, потому что он взрослый, и все решения в итоге всё равно принимает сам, не слушая её.        Илья понимает. Но ему правда больно.        В его системе координат он всё ещё всего лишь мальчик, который потерял больше, чем второго тренера.        Илья просто ребёнок, который хочет не думать о том, как сильно на него все надеятся.        Надежда – это вообще слишком переоцененная хуйня.        Нет ожиданий – нет разочарований, и если бы Илья мог себе позволить, то выбил бы эту фразу на лбу. Красной краской. Такой же яркой, как и собственная кровь, льющаяся носом несколько дней подряд. Илья её уже даже не чувствует. Просто размазывает пальцами по белоснежной раковине в туалете ледовой арены, и думает о том, как же сильно ему похуй на место, которое загорится рядом с его именем в следующий раз.        Илья слушает, как отец день за днем повторяет своё: «должен, должен, должен» и медленно сходит с ума (тут не спасает ни улыбка, ни «блять» сказанное слишком громко утром на тренировке, ни даже бесконечные мероприятия, которые смешиваются в один большой ком из переливающийся лавины, что пусть и медленно, но летит в сторону Малинина без остановки).        Кому он, блять, должен? Самому себе, если только, но слышать этого не хочется даже в мыслях.        Груз ответственности давит, затягивается на шее вместе с фантомной железякой, и хочется перепутать первый и двадцатый этажи. Всё ведь может так быстро закончиться? Самые яркие звезды – это ведь те, что уже сгорели? Там, на небе, миллионы лет назад, возможно, но мы видим их самый яркий в жизни момент – смерть. Илья чувствует себя этой самой звездой, но улыбается еще открытее, чем до этого. Он американец – его с детства учили улыбаться. Потому что так надо. — Потому что так надо, Илья, — повторяет папа по кругу в сотый раз за сутки.  — Говори по-англииский… — Илья запинается. Ему становится всё сложнее и сложнее вспоминать этот язык. — Speak english, please, — в этот день он просто устает и плюхается на лед прямо посреди тренировки. Его тошнит от этого льда, от этих коньков на ногах, и от бесконечных прыжков, но он продолжает это делать.        Он прыгает-прыгает-прыгает. До боли во всех мышцах, до такой степени усталости, что сил хватает только доползти до дома и свалиться на кровать.        Илья прыгает четверные во всех видах, которые только может придумать этот вид спорта. На страничке в «Википедии» под его улыбающейся мордой появляется всё больше и больше записей о рекордах, и он перестает даже заглядывать туда. «Can Wikipedia be blocked?» – горит последний запрос в истории, и Илья так истерично хихикает, что пугает самого себя.        Слово «пиздец» тоже вполне по-русски проскальзывает в голове так кстати.        Все социальные сети за него давно ведут менеджеры, и единственное, что ему остается – это Тик ток.        Илья залипает там непозволительно долго, а потом прыгает до блевоты на утренней тренировке, и совсем не понимает – правда ли у него такая искренняя любовь ко льду, как он всем рассказывает или это просто способ не сломаться окончательно.        Отец как-то говорит ему, что он больше ничего не умеет, кроме как быть фигуристом и кататься в обтягивающих трико на коньках, и это не звучало бы так погано, если бы не было правдой.   — Ты не хорошо себя чувствуешь? — Yeah, — он даже сам не замечает, как отвечает на этот вопрос положительно.  — Они думают это просто, — он говорит-говорит-говорит, но его больше никто не слушает.        Не хочет слушать.        Внутри дерёт с такой силой, что хочется просто поскорее уйти.        Хочется, чтобы это всё просто побыстрее закончилось.        Илья не считает себя слабым, но ему слишком часто вбивали в голову, что он должен быть идеальным, чтобы сейчас просто взять и смириться с таким уничтожительным провалом. Он понял, что проиграл ещё после первого падения, но, внутри что-то треснуло задолго до того, как он не смог приземлиться из простой для себя тройки.        Отец не смотрит на него вплоть до следующего утра. Не спрашивает, как он себя чувствует, не говорит свое любимое: «Всё будет хорошо, Илюх» – неизменно по-русски, специально громко и хватаясь ладонью за плечо.        Он просто молчит.  И Илью это добивает.        Илья не говорит по-русски не потому что не умеет. Илья ненавидит этот язык. Он ненавидит русский, просто из-за того, что с детства слышит на нём только требования.       «Ты должен».        Должен-должен-должен.        Сука.        А себе не должен?        Илья не чувствует нихуя уже к середине олимпиады и просто течет по событиям, как дурацкая сгущенка из банки, которую прислали бабушка с дедушкой из России. Илья никогда не был в России, но слишком много о ней знает. Для американца много. Для парня на тридцать процентов русского, и семьдесят американца – вполне себе сносно.        В России другой мир, но узнавать о нём Илье не хочется до тех пор, пока он снова не пересекается с ним.  Вообще-то, они уже знакомы, но почему-то всем вокруг кажется, что познакомиться вот так – официально – будет лучшим инфоповодом. Илье похуй, если честно, он улыбается всем, кого видит, но, ему, похоже одному из немногих – искренне.        С Петей получается всё само собой. Даже стараться особо не приходится. Он почему-то кажется самым стабильным и спокойным человеком в мире, и жизнь Ильи приобретает «до» и «после» потому что Гуменник подкупает не только  тёплым взглядом, но и какой-то несвойственной никому в окружении Ильи надежностью. Ему хочется верить. С ним не страшно нести чушь и не страшно не улыбаться, потому что не улыбаться – это нормально.        Петя примерно что-то такое и говорит в первый их разговор наедине, а потом тащит гулять по Милану, просто потому что:        «Напрыгаться ты ещё успеешь, а Италия – это для души».        Илья молчит о том, что плевать ему и на эту страну, и на город, и в целом на всё, что не касается фигурного катания, потому что сам себя в этом убеждает каждую ночь, пока мозг не отключается от усталости, но с Петей приятно даже молчать.  Таскаться по каким-то дурацким музеям,  жрать пиццу в забегаловках и делать вид, что их переплетенные пальцы – это нормально.        «Это вообще-то норм» — уверяет Илью Петя, когда его горячие пальцы цепляются уже не за ладонь, а за чужой член, быстрыми движениями размазывая смазку по длине.        «Of course» — кивает в такт движениям Малинин и понимает, что его мозг отключается по-настоящему только в моменты, когда этот дурацкий парень рядом.        Илья так и говорит:  — Ты дурацкий.  — Правильно говорить: «ты дурак», — поправляет Гуменник, а Илья закатывает глаза, и кусает его за нижнюю губу.        Илья вообще любит кусаться: словами, взглядами, зубами в конце концов. Илья как оголенный провод, но почему-то с Петей ему не хочется сделать больнее – хочется просто быть ближе.        Илья на самом деле так много хочет ему сказать, но получается только шумно втянуть в лёгкие воздух, и проглотив окончание, прошептать почти одними губами: «мне похуй». Петя делает вид, что не понимает и Илье приходится отстраниться от его лица, собрать все остатки мозгов в кучу и выдать идеально-русское:  — Мне похуй, Петь.        Это «Петь» сшибает круче следующего за фразой поцелуя, и Гуменник старается не вникать в смысл сказанных слов.        Петя и так это знает. Знает, что Илье насрать на всех, в том числе и себя самого, хотя последнее ему непонятнее всего. Илья выглядит как мечта, но разбивается о собственные идеальные острые углы каждый раз, как только кто-то напоминает ему о том, что даже Илья Малинин может ошибиться.        Илью не учили ошибаться. Его учили прыгать четверной аксель, делать сальто на выходе и крутиться над этим ебаным льдом до тех пор, пока не пойдет кровь из носа или он не расшибет себе колено ещё раз.        Илью учили быть лучшим, забыв о том, что он сам должен в итоге понять, что лучше для него самого. Охуенный такой замкнутый круг получается.  — Я не люблю русский, — говорит Илья ещё тише, и Петя больше не разговаривает с ним на русском.        Получается странно, они долго смеются с неправильности произношения, мешают два языка – во всех смыслах – продолжая и продолжая зажиматься по углам, как два школьника… хотя, это не так и далеко от правды. Но чисто на русском не разговаривают.        Илья повторяет это: «оf course», соглашаясь со всем, что говорит ему Гуменник, зная, что эта фраза не звучит для Пети грубо. Петя вообще большую часть слов не понимает, потому что Илья тараторит слишком быстро. Ртом у них получается лучше молчать. Изучать друг друга – другое дело. Спустя несколько дней с таким живым Петей, Илья удивляется тому насколько на самом деле может быть тактильным. Потому что Петю хочется трогать. Постоянно. А ещё целовать. Тоже долго. Илье хочется совсем отпустить здравый смысл и создать в голове из всего этого Вселенную – лишь для них двоих. Почти получается.        Олимпиада почти заканчивается.        Илью без Пети натурально ломает.        Без Пети холодно.        Без Пети всё вокруг снова ощущается так, будто кто-то выкрутил температуру на минус пятнадцать.        Без Пети хочется снова крутиться на льду до блевоты и Илья не знает, где и правда заканчиваются его настоящие желания.        Он прячется в очередной маске, натягивает личность «идеального американского мальчика» и правда получается наврать даже самому себе.        Олимпиада заканчивается.        Цифра восемь – проклятая для фамилии «Малининых», но в это верят разве что идиоты.        Илья уверяет себя, что таковым не является.       Правда ведь?        «Smile».        Илья правда старается. Смотрит на пьедестал, а потом снова и снова на свою широкую улыбку на миллионах эдитов в Тик токе. Вязкая горечь застревает в глотке вместе с завтраком.        Алиса потрясающая, Алиса свободная, и, видимо, именно поэтому Илья натягивает улыбку пошире, чтобы было не заметно, как дергается нижняя губа, когда на шею девушки вешают золотую медаль. У Алисы она не затягивается на глотке, не давит, светится и отзеркаливает блеск её глаз.        «Дважды олимпийская чемпионка».        Илья усмехается слишком очевидно, но вряд ли это кто-то заметит.       Он бы её с закрытыми глазами обошёл, хотя с девчонками и сравнивать не стоит. Он вытащил команду, подарил всем медали, потому что сказать «нет» ему просто не позволили. Илья вообще не уверен, что умеет говорит «нет».  — Ты же справишься? — спрашивает отец не для того, чтобы узнать все ли с сыном будет в порядке.        Он фигурист. Не ребёнок. Илье не стоит забывать об этом ни на минуту.  — Sure, — выдаёт не думая, и следующие несколько дней превращаются в кашу из эмоций и людей.       Илья выиграл бы и японцев, и корейцев, и даже Петю. Его особенно.  Он победил бы всех…        Кроме себя.        Себя всё ещё не получается.

//

Ему всё ещё больно.

Его путь ещё долгий.