пьета

Воспоминания напоминали черно-белые ленты, просмотр съеденной временем пленки. Где-то размылась картинка, где-то пленка просто испортилась, и больше, больше дефектов… Ход времени; оно шло, цикличное. Матери, теряющие сыновей. Дети, теряющие родителей. Мужья, теряющие жен. Война или нет, все одинаково. Война создавала сильных людей, но с ее окончанием вскрывались человеческие грехи. Человечество, в общем-то, было не идеально. Дефектно. Неважно, по какую сторону ты находишься. Везде есть плохие люди, везде есть грешники и святые. Но была большая разница в том, как ты смотрел на мир. С чей баррикады. Проблема «своих» и «чужих». Я сражаюсь ради людей моей страны, так думал Акемура, и эта мысль далась ему легко, как данная высшей силой индульгенция. Сначала я осужу чужих, а потом — своих. Он забрал жизни двухсот тысяч человек, потому что так было правильно. Стал злодеем для друзей, и героем — для людей. Малая плата. Нам был нужен герой, произнес тихий голос, чей шелест больше напоминал дуновение ветра. Нам, нам… Мне был нужен герой. Акемура слышал эти слова, будто до него доносился подсознательный голос этого человека. Я учинил весь кошмар лишь ради того, чтобы создать Героя. Этой стране такой нужен. Ах, как много грешников ходил по этой земле. И я стал таким же. Обагрил руки в крови, убил Рокухиру, лишил ребенка родителя. Все ради того, чтобы принести благо. Акемуре было это знакомо. Он ощутил зов и протянул руку, а на том конце беспросветной темноты обнаружил обращенную к нему ладонь. Взял ее за запястье, крепко, а потом потянул на себя. Я стану твоим героем. Эти слова прозвучали на языке сладко. Люди нуждались в героях. Известно, что страшные времена порождали сильных людей, и именно таким людям и приходилось в итоге брать на себя всю ответственность… Акемуре было не впервой это. Быть грешником для кого-то, и светочем — для других. Все это стороны одной монеты. — Взять на себя такую ношу — это сложно. Подсознание было гибким конструктом, потому его легко можно было менять под себя. Вокруг была та самая тесная кухня. По радио был слышен белый шум. Силуэт в мятой белой рубашке стоял у плиты, не поворачиваясь к нему, а Акемура сидел на месте той женщины — прожившей немного, но оставившей после себя столь большую зияющую рану. Даже подпер голову также. Он говорил это напрямую, обращаясь к Юре, и их слова пролетали тут намного быстрее, чем считанные секунды, за которые клинок выходил из ножен где-то в реальности, стирая грань между «своим» и «чужим». Когда Юра обернулся, Акемура посмотрел ему в глаза. Пустые, блеклые. Он обвел языком потрескавшиеся губы, а потом взглянул на поставленную на стол тарелку. Почти двадцать лет он не видел еды. Так странно. Когда не нуждаешься в этом, начинаешь забывать, что пища, в общем-то, необходима для жизни. — Что это? — Тамагояки, — Юра отодвинул стул и сел напротив него. В нем не чувствовалось той прыти и энергии, что была в молодой его версии из воспоминания. — Жене нравилось. Рокухире тоже, подумалось Акемуре, но он ничего не сказал. Жаль, что это было лишь воображение, и вкус еды был фальшивым. Но так помнил его Юра, и потому Акемура знал, что, мол, да, вот так он готовил… Интересный феномен. Он облизнулся. Пища не принесла сытости, но дала вкус. Теплый, сладкий. Сливочный. — Неплохо. В смысле, вкусно. Хотя от меня вердикт не слишком правдив, сам понимаешь. — Я рад. Лицо Юры не двинулось. Ему не нравилось, наверное, что Акемура сидел на месте жены. Но ничего не попишешь. Кухня в воспоминании была очень тесной. Это все, произнес он, и в мыслях вторил ему Юра, откликнувшись эхом, ради всеобщего блага. Такой маленький дискомфорт. — Ты решил отринуть принципы гуманизма и морали ради блага? Когда по лицу Юры, до этого бесстрастного, прошла судорога, Акемура улыбнулся. В точку. — Я не осуждаю. Думаю, из всех людей я понимаю тебя лучше всех. Я не стану спрашивать о том, стоило ли оно того, или не тяготит ли тебя что-то. Мы все приносим жертвы ради общего блага… Счастье и гуманизм никогда не стоят рядом, что бы нам не твердили. Ты тяготишься? Тем, что поступаешь вот так? — Нет. Уже давно нет. — Но тебе тяжело. Это был не вопрос. Акемура был уверен в этом, а Юра, снова взглянув на него, все столь же апатично, повторил эхом: — Тяжело. — Ударить руку, что тебя кормит, но не способна защитить от дождя, сложно. Критика героев всегда под запретом. Историю пишут победители, а добро всегда побеждает зло. Кто пойдет против новой истины? Но ты все равно решился. Конечно, за этим стоит что-то личное, но… — Акемура наклонился вперед, и радио на столе зашипело громче, — в конце концов, человек — существо крайне эгоистичное. Потому я хорошо тебя понимаю. Я стану тем героем, что тебе нужен. Акемуре не нужно было произносить этого, потому что Юра это и так знал. Когда он встал, его первый гость за столько лет не шелохнулся. Не двинулся даже, когда Акемура обошел стол и встал позади, положив руки ему на плечи. Чуть стиснул, ощущая скованность мышц, а потом наклонился. Его пальцы поднялись вверх легли на лицо, закрывая глаза. Кожу щекотнули ресницы, будто пойманная в руку бабочка. — Отдохни немного. Акемура сказал это, как ребенку перед сном читают сказку. Нараспев, будто колыбельную. Я стану плакальщиком ради тебя. Приму на себя твою ношу, твой грех, всю эту кровь. Ведь это то, что делают герои. — Дальше действовать буду я.