А что если..

Ночь давно перевалила за полночь. В комнате темно — хоть глаза выколи, только бледные полосы от уличных фонарей дрожат на потолке, и в этом скупом свете угадываются очертания разбросанной одежды и смятых простыней. На широкой кровати двое. Ло уткнулся носом в ключицу Джона и дышит ровно, но слишком ровно для спящего — Джон это чувствует кожей, так всегда бывает, когда Ло о чём-то напряжённо думает. Сам Джон давно не ворочается, закинул свободную руку за голову и смотрит на пляшущие по потолку тени. — Ло... — голос в темноте звучит хрипло, почти интимно. Джон шевелит губами, касаясь его кожи. — Спишь, симпапусик? Ло молчит, но Джон и не ждёт ответа — он знает, что тот слышит. — А если не спишь, скажи... — продолжает Джон, глядя в темноту перед собой. — Тебе никогда не было интересно, что будет, если мы бросим друг друга? Ну, лет через пять. Или десять. Вариантов немного: либо ты меня задушишь подушкой, либо я тебя доведу до точки невозврата. Или мы оба с катушек слетим и будем жить долго и счастливо. Третий вариант мне нравится больше. Ло медленно поворачивает голову. В полумраке его глаза блестят — Джон видит этот блеск и внутренне усмехается: зацепило. — Джон... — голос Ло низкий, с хрипотцой, от которой у Джона всегда мурашки, сколько бы они ни были вместе. — Ты правда думаешь, что мы друг друга не пошлём когда-нибудь? По-настоящему? Джон усмехается, в темноте его глаза тоже блестят — азартом. Он любит такие разговоры. — Детка, если ты меня пошлёшь, я просто буду всем говорить, что это ты не выдержал моего величия. — В голосе сарказм, но не злой, а какой-то тёплый, свой. — А если я тебя... ну, я же никогда не вру, помнишь? Так что скажу честно: ты слишком хорош, чтобы я мог тебя отпустить, ведь я — это ты. Ло фыркает. Джон видит даже в темноте, как дёргаются его губы — пытается не улыбнуться, но не выдерживает, уголки ползут вверх. Потом Ло резко садится и уставляет взгляд в окно, спина напряжена, как струна. — Слушай... — начинает медленно. — А если один из нас умрёт? Джон приподнимается на локте, разглядывая профиль Ло — чёткий, как на старинной монете, в этом полосатом свете. Тот редко заводит такие разговоры, значит, правда думал. — Ну, допустим. — Голос Джона звучит спокойно, но внутри что-то ёкает. — Кто первый? Если я, то ты быстро найдёшь какого-нибудь молчаливого красавчика, который будет терпеть твои загоны. А если ты... — пауза, намеренно дразнящая. — Если ты, то я, наверное, буду трахать шлюх. А может, и нет. Посмотрим. Ло резко поворачивается к нему. Даже в темноте видно, как вспыхивают его глаза — злость, смешанная с чем-то ещё. С ревностью. Джон узнаёт этот взгляд за версту. — То есть ты сразу к шлюхам побежишь? — голос Ло режет тишину. — Вот умру я первый, и ты будешь ебать своих шлюх? Воздух между ними накаляется. Джон медленно садится, наклоняется к самому лицу Ло. Близко-близко. Почти касается губ. — Я буду ебать твой труп. В комнате повисает мёртвая тишина. Слышно, как за окном где-то далеко проехала машина. Джон замирает, глядя в глаза Ло, и ждёт. А потом вдруг запрокидывает голову и смеётся. Громко, раскатисто, от души. Смех разбивается о стены, мечется по комнате эхом, заполняет собой всю темноту. Ло смотрит на него и не может сдержать улыбки — широкой, довольной, почти нежной, — и сам начинает смеяться. В этом смехе выплёскивается всё: и злость, и нежность, и абсурдность их отношений, и то, как они оба это любят. Смех затихает постепенно. Ло всё ещё улыбается, тяжело дышит после приступа веселья, но в глазах уже не злость. Там то самое, из-за чего Джон каждый раз влипает в эти отношения заново. Тепло. Огонь. Что-то, чему нет названия. Джон тянется к нему. Ло не отстраняется. Поцелуй получается мокрый, глубокий, почти злой. Они оба вкладывают в него всё, что словами не скажешь. В комнате всё так же темно, только фонари мигают за окном, но тишина теперь другая — тёплая, тягучая, своя. И ночь только начинается. Поцелуй обрывается так же резко, как и начался, — Ло отстраняется первым, тяжело дыша, но не отпускает. Его пальцы впиваются в плечи Джона, сжимая ровно настолько, чтобы передать ту дрожь нетерпения, что сотрясает его самого изнутри. В полумраке Ло нависает сверху — и каждое его движение наполнено тяжёлой, вязкой властью. Он берёт своё. Не спеша. Осознанно. Так, словно хочет продлить каждую секунду, растянуть время до бесконечности. Джон смотрит снизу вверх в это лицо, такое родное и такое чужое одновременно, и не может отвести взгляда. В глазах Ло, тёмных, расширенных, читается что-то отчаянное, неприкрытая мольба: не уходи, не останавливайся, будь моим. И у Джона перехватывает дыхание. Он не сопротивляется. Никогда не сопротивляется, когда Ло берёт вот так — на грани, с этой тихой, отчаянной требовательностью. Только усмехается уголками губ, запрокидывая голову, открывая шею. — Красотка... — выдыхает куда-то в потолок, но в этом слове нет привычной иронии. Только хрипота и что-то похожее на нежность. Ло склоняется ниже, касаясь губами его ключицы, и комната снова утопает в тишине — тёплой, тягучей, наполненной только сбитым дыханием и шелестом простыней. Где-то за окном мигает фонарь, отсчитывая секунды, но время здесь давно остановилось. Оно им больше не нужно.